Падший
Шрифт:
– Еще лимонада? – предложила танцовщица.
– Не откажусь, – согласился я и прислушался к шороху под кроватью. – Скажи, удав…
– Нет! – рассмеялась Черная Лилия, протягивая бокал. – Не беспокойся. Я не держу его дома.
– Отлично, – усмехнулся я. – Не хотелось бы ощутить его удушающие объятия.
– Не удушающие, – поправила меня танцовщица. – Удавы не душат жертву, они обвивают ее, сдавливают и останавливают кровоток.
– Буду знать, – сказал я и откинулся на подушку. Слова об удушении вызвали некий подсознательный
Вчера я кого-то душил. Это точно.
Бородатого швейцара? Нет, кого-то еще. Но кого?
Фотограф стоял ко мне спиной.
– Живее, черти! – выругался он. – За что я вам деньги плачу? Мне нужен снимок!
Я подступил к нему и зажал шею в сгибе локтя. Не знаю, почему, но захотелось поступить именно так.
– Тише! – шепнул я на ухо коротышке, заставляя его подняться на цыпочки, и повторил: – Тише, не дергайся.
Фотограф захрипел. Я слегка ослабил хватку, позволяя ему глотнуть воздуха, и свободной рукой зашарил по пиджаку. В нагрудном кармане наткнулся на замусоленную визитную карточку внештатного сотрудника местной газеты «Утренние новости» на имя Марека Фаре.
– Это ты? – поднес я ее к лицу фотографа.
– Да, – просипел газетчик. – Что вы делаете? Отпустите…
И тут меня заметил громила, который держал поводья.
– Эй, ты! – рыкнул он. – Проваливай!
– Отпусти, а то хуже будет! – потребовал фотограф, обеими руками цепляясь за мое предплечье.
Но я распознал бившийся в нем страх и вновь приподнял локоть, заставляя жертву встать на облезлые носки туфель. А когда второй бандит оставил в покое дверцу экипажа и угрожающе двинулся в мою сторону, предупредил газетчика:
– Марек, будь паинькой, попроси своих друзей пойти погулять.
– А то что? – просипел газетчик, сохраняя присутствие духа. – Тебе наваляют по первое число!
– Сначала сверну тебе шею.
– Чушь!
Но я уже ухватился за потаенный страх и принялся разматывать его, размеренно и без всякой спешки шепча на ухо фотографу:
– Марек, ты же знаешь, как выглядят задушенные! Сам не раз снимал их, так? Неприглядное зрелище, скажу тебе. Еще и обмочишься. Будешь лежать в вонючей луже, а полицейские пропустят какого-нибудь прощелыгу сделать снимок для криминальной хроники. Мертвый, обмочившийся перед смертью газетчик – зрелище прискорбное и душераздирающее. Но знаешь, что все будут говорить? Собаке – собачья смерть.
Мне почти не пришлось задействовать талант сиятельного, столь сильна оказалась фобия фотографа.
– Стой! – приказал он бандиту. – Стой, не подходи! – И обратился уже ко мне: – Не лезь в это дело! Я никому не причиню вреда! Просто сделаю один чертов снимок, и все!
– Чей снимок?
Марек замялся. Но мой талант сиятельного вскрыл его, будто консервный нож – жестяную банку.
– Чей снимок ты хочешь сделать? – повторил я, вновь приподнял локоть, и газетчик
– Черной Лилии! – сознался он и попытался оправдаться: – Люди должны знать жрицу Кали в лицо! Это важно!
– Серьезно?
– Дам тридцать франков, только уйди!
– Нет.
– И еще пятьдесят – завтра! Мне хорошо заплатят за снимок!
Я остался непреклонен.
– Скажи им, пусть проваливают!
На глаза фотографа от злости и разочарования навернулись слезы, но сопротивляться моей воле он уже не мог и хрипло выхаркнул:
– Уходите!
Громилы переглянулись.
– Деньги мы не вернем, – предупредил парень с навахой.
– Уходите! – сорвался газетчик на крик.
Мордовороты пожали плечами и растворились в темноте переулка, а я слегка придушил фотографа, опустил его на землю и забрался на козлы к обмершему от страха вознице.
– Гони!
Дальше воспоминания вновь затягивал туман забытья, но остальное было понятно и так: преисполненная благодарности танцовщица приютила спасителя на ночь.
Я допил лимонад и убрал пустой стакан на тумбочку, взял с нее хронометр и просунул ладонь в золотой браслет. Черная Лилия подошла к платяному шкафу и распахнула его, демонстрируя мою одежду, аккуратно развешенную на плечиках.
– Я поручила прислуге вычистить костюм, – сообщила она. – Надеюсь, вы не против?
Упоминание прислуги резануло слух, разрушая уже сложившуюся в голове картинку, но я воздержался от расспросов и молча уставился в потолок.
– Одевайтесь! – призвала меня девушка покинуть постель. – Сейчас будем завтракать.
– Хм… – только и промычал я в ответ.
– Бросьте! – рассмеялась танцовщица. – Вид ваших татуировок меня не смутит. Кто, думаете, укладывал вас вчера в постель? Вы были не в состоянии позаботиться о себе.
Упираться дальше было бы чистым ребячеством, потому я решительно откинул простыню и ворчливо заметил:
– Почему же вы не поручили прислуге и это?
– О! Мне вовсе не хотелось, чтобы среди слуг ходили слухи о гостящем у меня уголовнике!
Я только фыркнул и разубеждать собеседницу в каторжанском происхождении наколок не стал. Вместо этого спокойно подошел к шкафу, достал из него брюки и принялся одеваться.
Черная Лилия улыбнулась и сообщила:
– Я долгое время жила в Индии, там очень распространены татуировки. Видела даже цветные.
Я молча кивнул, и танцовщица рассмеялась:
– Надо признать, вчера вы были более красноречивы. Восхищались моей красотой, как истинный джентльмен.
– Вчера я был не в себе, – отметил я очевидный факт.
– То есть вы больше не находите меня привлекательной?
Я обернулся к танцовщице, продолжая застегивать пуговицы сорочки. Черная Лилия была красива. Очень красива. Но говорить об этом не стал. Вместо этого усмехнулся:
– Больше не полагаю приличным произносить подобные вещи вслух.