Пахарь
Шрифт:
Разобрали фартуки. Повар в белом колпаке уже хлопотал у огромного котла. Я взяла с собой Петю и Кирилла. Дима отдал необходимые распоряжения, касающиеся распорядка дня, и в заключение объявил:
— Сегодня я — обыкновенный сборщик, и по вопросам продолжительности перекуров вы, дорогие друзья, обращайтесь к своей совести. Лично я на таком поле обязуюсь собрать семьдесят килограммов. Думаю, этого будет достаточно, чтобы войти в первую сотню лучших сборщиков нашего производственного треста. — Он встал справа от меня, прицелился к грядкам, за собой закрепил две, выделил
Я залюбовалась. Дима очень легко схватывал суть любого физического труда, умел и плотничать, и штукатурить, и красить, и машину водил в свое удовольствие, не хуже шофера.
Сыновья устремились за ним вдогонку, но где там, где там! Я тоже была далеко не так проворна. Первые два фартука я заполнила легко, а потом заболела спина, и я села на корточки. Не помогло. Первоначальное ощущение легкости уже не возвращалось.
— Давай-давай! — время от времени восклицал Дима, оборачиваясь к нам, безнадежно отставшим. — Завтра все это богатство может попасть под дождь. Поднажмем, гвардейцы!
Вскоре он сдал три своих фартука и два моих.
— Двадцать — одиннадцать! — объявил он результат в килограммах.
У Кирилла и Пети вместе было семь килограммов. Мы втроем давали меньше, чем он один. Разрыв пока был невелик, но дальше, я знала, он быстро увеличится. Энтузиазм Петика вскоре растаял, и он прочно обосновался на куче хлопка, вываленной из отцовского фартука.
— Это будет моя кроватка! — заявил он.
— Работай, блин! — стал совестить его Дима.
Но мальчик остался невозмутим:
— Какой ты хитрый! Ты такой большой, папа, а я уже устал, я маленький.
В двенадцать Дима сделал вторую ходку на хирман, и у него стало сорок килограммов, вдвое больше, чем у меня.
— Помнить «Баяуты»? — спросил меня Дима.
Я все прекрасно помнила. И то, как он приходил ко мне за пять-шесть километров, и меня предупреждали: «Твой явился». А я держалась строго, отчужденно. Парень моей мечты был не похож на него. Я помнила, как болела спина днем и вечерами, и как нас кормили «шлангами», то есть макаронами. И как девчата влюблялись и фантазировали. И как они влюблялись снова, если первое чувство кончалось обидой и болью, ведь человек не может не любить.
— В «Баяутах» никогда не было такого хорошего хлопка, — сказала я.
— Встретиться бы сейчас со всеми нашими.
— Ты бы не всех узнал. Знаешь, что самое интересное в наших институтских поездках на хлопок? В начале учебного года всегда хотелось поехать, а когда прижимали холода и усталость, хотелось домой. И многие шли на недозволенное, чтобы уехать пораньше.
— Не говори мне о симулянтах и дезертирах! — Он засмеялся и внимательно посмотрел в сторону очага, над которым вился синеватый дымок. Ветер доносил аромат отменного плова. — Нажали! — скомандовал
И нажал. Семьдесят у него было к обеду. У меня с детьми — только 57. У Кирилла с Петей — 23. Каждый дал столько, сколько смог. Дима показал один из лучших результатов. Только двенадцать человек обошли его, но почти все они записывали на себя и хлопок, собранный их детьми. Я посоветовала Диме сделать это же.
— Какая разница! — воскликнул он. — Я стараюсь больше собрать, а не занять первое место.
На обед люди расположились небольшими кружками, друзья с друзьями, свои со своими. Мы сели в кружок, образованный бригадой Рината Галиуллина.
Я спросила у Димы, где Сабит Тураевич. Курбанов в любой компании быстро становился центром притяжения.
— С Каримом совсем плохо, — сказал Дима. — Сабит Тураевич поехал туда…
Я понуро опустила голову.
На фартуках, освобожденных от хлопка и постланных на земле, появился ляган с дымящимся пловом. Гору плова венчали жирные куски баранины, распаренные головки чеснока и лиловые лоснящиеся ягоды барбариса.
— Ай, плов! — воскликнул Ринат и, посмотрев на меня смеющимися глазами, в восхищении причмокнул губами.
Все засмеялись. Каждый выкладывал из прихваченных с собой сумок и сеток на общий дастархан огурчики, помидорчики, лучок, чесночок, соленья и маринады и всю снедь, которая оказалась под рукой в момент сборов.
Стол получился славный… Больше всех такому застолью радовались, конечно, дети, но и мужчинам было аппетита не занимать.
Галиуллин вдруг предложил:
— Идемте к нам начальником участка, не пожалеете! — Я ответила, что скоро уеду. И он сразу спросил: — А Дмитрий Павлович?
— Он — нет, — сказала я, и это его успокоило.
Я подумала, какая ему разница, кто стоит во главе треста. От управляющего до бригадира большая дистанция, и не управляющий в конце концов закрывает наряды. Но, наверное, разница была. Я спросила у Рината, разве не все равно ему, бригадиру, кто будет управляющим.
— Дмитрий Павлович — человек, и к нему идешь, как к человеку. Другие этого не умеют, — объяснил он.
Теперь я заметила, что к Диме все время подходили люди. Что-то ему говорили, улыбались. Многие просто старались попасться на глаза. Его любили. В этом я не сомневалась и раньше. В нем ценили не только начальника, умеющего четко поставить дело, но и отзывчивого товарища.
Я же для всех этих людей была женой Голубева, не более. У меня здесь было много знакомых, а друзей — ни одного. Я не приобрела здесь друзей. Увидеть это было грустно.
После обеда мы собрали еще по фартуку, по два, кто сколько мог. На счету нашей семьи стало сто шестьдесят килограммов.
X
Курбанов позвонил и сообщил, что Карим умер. Утро было погожее, светлое, свежее. Октябрь все еще одаривал теплом, лето медленно затухало. Но люди умирали и в такие чудесные дни. Дмитрий Павлович молчал, потупясь. Тяжесть, опустившаяся на его плечи, была тяжестью бессилия. Потом он сказал: