Паланг

Волос Андрей

И все шорохи, шорохи! Тревожно – что за звуки? что за тени вокруг?

Вот и брешут псы почти беспрестанно, взбадривают друг друга. Только утихнут на минуту, как тут же нба тебе – взлает сдуру один, а за ним и все другие, ждущие светлого утра по своим сетчатым закутам, подают голос – мол, мы тоже тут! мы не спим! мы при деле!..

Но спать их беспрестанный брех не мешает. К вечеру так умотаешься, что уже ни до чего. Рухнешь на койку, провалишься в сон до самого утра. То есть не до утра, а до конца ночи, когда в пять без четверти дневальный потрясет за плечо. Тут надо сразу вскочить и одеваться. А то однажды, в один из первых дней, Анвар нечаянно снова заснул. И когда повар, поднявшийся получасом позже, пришел на кухню,

ожидая увидеть давно разожженный огонь и закипающие кастрюли, то обнаружил лишь холодную плиту. И, понятно, клокоча от негодования, двинулся выяснять, где его помощник и почему он не приступил к работе в положенное время. Ну и… ну и, в общем, лучше сразу сесть и одеваться. Как, собственно, и положено солдату при побудке. Потому что мало того, что в тот раз Хамид разбудил его мощной плюхой, свалившей Анвара с кровати на пол, так потом еще все утро никак уняться не мог: орал, что у них тут и так курорт и что если бы, мол, тебя, придурка, сунуть в нормальную часть, так через три дня сдох бы от побоев!.. И обещал старшине Каримову нажаловаться. И замахивался несколько раз. Хотя больше не бил.

Доля правды в его словах была, конечно… видел Анвар нормальную часть, уж чего доброго… тут, на полигоне-то, по сравнению с нормальной частью жизнь и впрямь была чистой воды курортом.

Личного состава – семь человек, Анвар восьмым стал. Четверо, стало быть, рядовых, три сержанта да старшина Каримов. Три солдата занимались собаками. Сержанты – техникой. Техника была, похоже, утильная, почти как на машинном дворе у дяди Шукура. Во всяком случае, сержанты все втроем беспрестанно с ней возились, и в результате им то танк удавалось ненадолго завести, то БТР. Огромный, до окоема, дикий пустырь, на котором они жили, был, вероятно, никому не нужен, и нападать на них было некому. Но караульная служба была как везде, никуда не денешься. В общем, Анвара Каримов бросил на хозяйство, назначив главным за собачью готовку да и вообще за все.

Анвар и рад был – не хотелось даже смотреть в ту сторону, где выли в клетках псы. И не потому, что были они ему противны, а просто сердце до боли сжималось, когда он представлял, как однажды в тючках, что вьючат на собак перед кормежкой, окажутся не кирпичи, а натуральная взрывчатка и, сунувшись под танк, пес получит не добрую миску перловки, а… Ничего не получит, только сам разлетится в мелкие клочья. Ну еще, возможно, при удаче-то и танк подорвет.

А хозяйство – что ж. Ему ли, кишлачному пацану, не знать: хозяйство так устроено, что как ни крутись, а все равно никогда его до конца в порядок не приведешь. В деревне ведь тоже: не успели посеять – пора косить, не успели сено просушить – беги виноградные побеги обламывать, не успели толком обломать – по садам ранние фрукты пошли, бери молоток, ящики под них готовь… В общем, хвать-похвать одно за другим, да так и не расплетешься до поздней осени.

Вот и здесь. С раннего утра и до позднего вечера Анвар мыл, тер, выносил, приносил, подавал, убирал, подметал, протирал, возил на тележке воду в мятых молочных бидонах, бился с капризной печью, то и дело отказывавшейся жечь положенную ей солярку, отдирал нагар от кастрюль, запаривал в них собачью перловку, стирал обмундирование на всю команду… в общем, все на свете делал.

Ну и понятно: если ты главный за все на свете, то всегда у тебя отыщется недоделка. И найдется недовольный. Так что без пинков и зуботычин ни единого дня не обходилось.

Но все равно – недели не прошло, и даже не все махнули на него рукой, убедившись, что никакого дела с ним иметь нельзя, и сержант

Каримов не успел еще всерьез задуматься, как бы ему сбагрить с рук этого бесполезного придурка, а он уже стал приходить в себя. Мир быстро расслаивался на то, что являлось истинной реальностью, и то, что жило лишь внутри мозга; мир переставал быть той разнородной мешаниной всего сущего, в которой

нельзя было отделить чувства и воспоминания от окружающего и происходящего.

10

Как-то утром Каримов, с озадаченным видом постояв у койки одного из солдат, еще вчера свалившегося с температурой за сорок, в конце концов приказал поставить возле него ведро воды и до вечера не трогать – авось оклемается. А потом, выйдя на крыльцо, кликнул

Анвара и сказал недовольно:

– Ты что там, опять уснул?! Пошевеливайся давай. Со жратвой разделаешься, пойдешь клетки чистить.

Ну, клетки так клетки. Хоть по-прежнему и не хотелось к ним приближаться, а все же он уже свыкся с мыслью, что живут в них обреченные на гибель собаки. Ну, в конце-то концов, все животные обречены. Взять ту же корову. Или барана. Кормят, кормят, холят, потом бац! – и зарезали. Хотя, конечно, танки собаками взрывать – в этом что-то другое… Это не корову зарезать, не барана. Это дело какое-то темное… нечеловеческое… хотя, казалось бы, барана резать – разве человеческое? А вот задашься таким вопросом, и оказывается, что – да, именно что человеческое: кормить человека, одевать человека. А танк! – совсем другое дело, совсем… Но все равно он уже привык ко всему этому, сжился.

Хамид приказал взять совок, веник, ведро с водой. Пошли к вольерам… Ну, что тут скажешь! Конечно, занятие не из самых приятных. С другой стороны, дома он тоже за животными ходил. И навоза за коровой успел нагрести досыта, и из курятника они с отцом сколько раз тачками помет вывозили… Даже непонятно, откуда его столько берется у них. Куриный – он самый вонючий, прямо дух захватывает… В общем, собачьи клетки чистить – подумаешь, ничего особенного в этой работе не было.

Ласково бормоча, Хамид приотворял клетку, хватал пса за ошейник, чтоб тот, чего доброго, не бросился на незнакомца; и пока держал,

Анвар быстренько наводил порядок. Пес щерил зубы, взлаивал – не нравился ему Анвар, невесть откуда здесь взявшийся. Раньше не бывало такого, раньше с Хамидом Зафар приходил клетку чистить, а теперь нба тебе – ферт какой-то ни с того ни с сего… Когда Анвар заканчивал,

Хамид отправлял пса на место, и тот начинал с показной яростью бросаться на сетку, всем видом показывая, как ему жаль, что не дали порвать в лоскуты пришлого мальчишку…

Впрочем, псы по всему вольеру скулили, выли, гавкали, брехали и вообще бесновались напропалую. Им ведь утренняя приборка – самая сласть, хоть какое развлечение. Так что гам стоял такой, будто в райцентре на четверговом базаре, когда ко всеобщему изумлению в ворота въезжает вдруг автолавка с паласами.

Но потом на дальнем краю началось совсем уж что-то невообразимое.

Хамид сначала приложил ладонь ко лбу, пытаясь разобраться в ситуации, затем выругался и помчался туда, грозно маша палкой и крича:

– Ты что! Сдурел!

В одной из клеток громадный пес дико лаял, выл и бешено бросался на сетку, отчего весь ряд ходил ходуном.

– Перестань! Кому сказал!

Хамид стал со всего маху колотить палкой по сетке-рабице, надеясь, вероятно, вразумить обезумевшую собаку.

Анвар помедлил секунду, бросил совок, поставил ведро и пошел туда же.

Он шагал, и вдруг ему стало казаться… он стал ускорять шаги!.. Да, ему показалось, что…

– Пала-а-а-анг! – закричал он, со всех ног летя туда. – Пала-а-а-анг!

Анвар упал на колени, схватившись за ячеи, прижался лицом к жестким переплетенным проволочинам.

– Пала-а-а-анг! – повторял он, рыдая. – Пала-а-а-анг!..

Скуля, Паланг лизал его соленые щеки.

Когда Анвар, негромко постучав, открыл дверь вагончика, старшина

Каримов лежал на кровати, накрыв физиономию пожелтелой до цвета выгорелой травы газетой “Комсомолец Таджикистана”. Судя по дате, этот экземпляр печатного издания последние два года служил ему надежным прикрытием от проклятущих мух.