Палитра
Шрифт:
– Сколка?
Федор, сопротивляясь захлестнувшей его дрожи в коленках, с достоинством произнес:
– Ван хандрид доларз, – и сам обомлел от собственной наглости. Но понимая, что отступать уже нельзя, он в отчаянии ткнул себя пальцем в грудь и многозначительно добавил: «Федор Рыжов!»
Иностранец, проявивший финансовый интерес к творчеству Федора, после слов «ван хандрид доларз» удивленно поднял брови и вытянул губы, отчего его лицо стало похоже на скворечник, но после столь убедительного жеста Федора брови опустил, губы разжал, на несколько секунд задумался
Иностранец повторил «окей» и протянул Федору аккуратно отделенную банкноту. Федор бережно, двумя пальцами взял ее и отдал картонку иностранцу. Он хотел сказать спасибо, но то ли от счастья, то ли от волнения забыл, как это будет по-английски, и вместо этого поднял палец и уже менее уверенно проговорил: «Федор Рыжов». «Гуд-бай», – пропел иностранец и пошел своей дорогой. А Федор – своей, в магазин, где на радостях купил целых пять бутылок водки, а на рыночке, возле дома, – большой шмат сала, у круглой розовощекой хохлушки.
…А теперь Федор, задушенный, лежал на полу кухни.
Кухня была малогабаритная, так что его распростертое тело занимало почти всё свободное пространство на полу, а босые ноги упирались в ножки кухонного стола, на котором сейчас стоял один только стакан и почти пустая бутылка водки, чудом уцелевшие во время драки. Всё остальное, в том числе и закуска, валялось на полу, рядом с Федором, а на табурете у кухонного стола, прислонившись к стене, сидела Фиска и, казалось, дремала.
В ее пьяном мозгу, как живые картинки, проносилась вся ее жизнь, сулившая ей богатство и успех, но так и не оправдавшая ни единой надежды. Реальные события сменялись каким-то бредом, столь же безнадежным и безрадостным.
Фиска не чувствовала ни обиды, ни отчаяния, и тогда ей привиделся ее сын, умерший от энцефалита в возрасте трех месяцев от роду, голенький, плывущий к ней из какого-то небесного марева, украшенного то ли звездами, то ли фонарями. Младенец тянул к Фиске крохотные пухлые ручонки. Фиска скривила губы, намереваясь заплакать, но не успела, потому что младенец открыл рот, оказавшийся непомерно большим и, обнажив острые и крючковатые, как у пираньи, зубы, закричал утробным басом: «Мама-а-а!»
Фиска испугалась и открыла глаза.
Постепенно Фиска вернулась к реальности и вспомнила о мертвом Федоре. Федор так и лежал на полу, но в сумраке Фиске показалось, что он дышит.
– Федька! Вставай! Хватит придуриваться! А то я всё выпью! – пригрозила Фиска. – Слышь?
Фиска пристально всматривалась в сумрак в надежде заметить в неподвижном теле хоть какой-нибудь признак жизни. Ей показалось, что пальцы правой руки Федора пошевелились, но вместо радости Фиска испытала страх.
«А вдруг он и правда сейчас встанет, – подумала Фиска, – встанет мертвый!»
Глаза Фиски расширились, и она перекрестилась.
Но Федор не встал, и Фиска облегченно вздохнула.
– Короче,
Фиска закурила сигарету и продолжала:
– Только вот как же мне тебя похоронить? Сейчас-то ведь денег нет, да и задушенный ты, люди интересоваться начнут, спрашивать: как?.. что?..
Как им объяснить? Не знаешь? Вот. И я не знаю…
Фиска вылила остатки водки в стакан.
– И водка уже закончилась. – Фиска наклонилась и изучила пространство под столом. – И-и-и-х, – втянула она в себя воздух, – это что, мы с тобой сегодня аж четыре бутылки оприходовали? Ничего себе! А я как стекло! Водка пошла – дрянь, совсем не берет! Слышь, Федь, у тебя ж точно заначка есть! Где? Чё молчишь? Тебе ж уже не надо! Ты ж бросил пить!
Эта мысль показалась Фиске смешной, и она, хрипя, засмеялась во весь голос.
– Точно! Видишь, нет худа без добра! Ты умер, значит, с сегодняшнего дня ты не пьешь! А как ты думал? По-другому не бывает, дорогой мой! А я пью!
Фиска подняла стакан и махнула им в сторону Федора:
– Твое здоровье!
Выпив, она шумно вдохнула воздух, встала и открыла холодильник.
– Чё ж, Федь, у нас вечно жрать нечего? О! – весело воскликнула она. – Наговариваю я, Феденька, на тебя – ты ж сало принес! А я и забыла, башка дырявая! А ты молодец! Кормилец! Вот оно наше сало, на полу валяется.
Фиска обвела взглядом кухню.
– Нож не видел? А! Вот он, на самом видном месте! На подоконнике.
Отрезав небольшой кусок сала, Фиска положила его в рот и сощурилась от удовольствия:
– М-м-м, вкусно! Славное сало, видать хохляцкое. Хохляцкое сало – особенное, для гурманов. Уж в этом я толк знаю, можешь мне поверить. А если б еще огурчик солененький… под водочку первое дело. Жаль… Жаль, огурчика нет для полноты счастья… – Фиска тяжело вздохнула.
– Слышь, Федь, пойду я спать. Ты уж меня прости. Я знаю, что над покойником положено ночь сидеть, но, честное слово, нет никаких сил. Устала. Ну, давай я тебя поцелую, а завтра утром мы с тобой чё-нибудь придумаем. Ладно?
Пьяная Фиска попыталась наклониться, но не удержалась на ногах и упала прямо на тело Федора, сильно стукнувшись коленями о пол. Боли она не почувствовала, хотя падение ее раздосадовало.
– Твою мать, – выругалась она.
Ей удалось встать на четвереньки. Четырех точек опоры оказалось достаточно, чтобы уверенно зафиксировать себя в пространстве.
– Это я не на тебя, Федь. Я знаю, о покойниках плохо не говорят. Короче, я там в комнате прилягу, а ты пока тут отдохни, а то мне тебя до кровати не дотянуть. – Фиска неловко ткнулась губами в лоб Федора.