Памятник
Шрифт:
— Лэнгри теперь путешествует лишь в случае серьезной нужды.
— Тогда давай поговорим об этой нужде.
— Позже. После того как поедим. Или завтра. Завтра будет даже лучше.
— Значит, завтра, — согласился Старейшина, придвигая свою фляжку О’Брайену.
Деревня готовилась к празднику. Уже развели костры, ярко осветившие всю овальную площадь. Самые лучшие повара и поварихи тащили к ним большие куски мяса колуфа, которые хранили, выдерживали, мариновали, коптили и сушили специально для такого выдающегося события, как приезд Лэнгри. Колуф — настоящее морское чудовище, его туша занимает всю охотничью лодку. О’Брайен частенько подумывал о том, сколько предков нынешних туземцев погибли, прежде чем научились промышлять
И дальше по берегу моря тоже перемигивались костры. Оттуда до слуха О’Брайена доносились гулкие удары — «тванг, тванг». Это звучали набы — крупные струнные музыкальные инструменты. Как и более скромные набулсы, их тоже делали из тыкв, но таких больших, что набы обычно возвышались над головами музыкантов.
Вскоре к гудению набов присоединился утробный гул ралнов — что-то вроде тыквенных барабанов, — а затем и звон набулсов. Видимо, там уже начались танцы — молодежь не надо было уговаривать принять участие в праздничных увеселениях. Танцоры окружили музыкантов, размахивая горящими факелами, и вот уже развернулась стремительная змеистая лента танца, которая должна была пройти по улицам деревни, увлекая за собой всех встречных, в том числе и почетных гостей. Прохладный ночной бриз вплетал в пряные ароматы готовящейся пищи горький запах морской соли. Неутомимо шумел у входа в бухту океанский прибой. Время от времени до ушей О’Брайена доносились и слова песен — это значило, что танец набирал скорость, а сами танцоры уже втянулись на деревенские улицы.
О’Брайен невероятно устал с дороги, он охотнее всего сейчас соснул бы часок-другой, но когда Старейшина дотронулся до его руки, он покорно поднялся на ноги. Сопровождаемые ликующими песнями танцоров, оба старца проследовали к почетным местам, подготовленным для них на пляже.
Там уже собралось все население деревни, кроме поваров и сопровождавших их танцоров. Вокруг костров большими кругами выложили колоссальные тыквенные сосуды, образовавшие своеобразные площадки для сольных танцев. Среди оживленной толпы зрителей стоял тройной трон с высоким средним сиденьем и двумя более низкими по бокам.
О’Брайен и Старейшина заняли низкие сиденья. Танцоры вернулись на овальную деревенскую площадь, откуда им предстояло эскортировать на-пляж поваров. Их приводили группами по нескольку человек. Каждый повар или повариха осторожно несли на тыквенном блюде произведение своего кулинарного искусства. Блюда были выложены разноцветными листьями и украшены цветами.
Существование туземцев как вида полностью зависело от причуд жизненного цикла колуфов. Если улов был богатый, туземцы были сыты, если плохой — голодали. Но независимо от того, хватало пищи или нет, туземцы были щедры и гостеприимны, а кулинария оставалась одним из важнейших видов их искусства.
Повара вытянулись в очередь по берегу залива. Танцоры брали блюдо из рук первого в очереди и, соблюдая определенный ритуал, относили его к почетному трону, где первая роль принадлежала О’Брайену. Церемония сопровождалась громким рокотом барабанов и неумолчным звоном струн. В бешеном темпе вились вокруг костров танцоры. Плавные замедленные движения сменялись безумными прыжками с одной гигантской тыквы на другую.
О’Брайен величаво отведывал от каждого подносимого блюда, отламывая крошечный кусочек мяса, который и съедал, чуть ли не священнодействуя. Затем он долго думал, а потом отрицательно качал головой. Блюдо тут же отправлялось в распоряжение крайне заинтересованных зрителей, а разочарованный «автор», сгорая от стыда, покидал пляж. Наступала очередь следующего повара, произведение которого
Зрители почтительно наблюдали за действиями Лэнгри, пробующего одно произведение кулинарии за другим. Он был не новичок в этом деле, и повар, который заслужит его одобрение, поистине сможет считать себя великим искусником.
Наконец О’Брайен, прожевав крошку колуфа, задумчиво склонил голову набок, отломил кусочек побольше, отведал еще раз, улыбнулся, кивнул и протянул его Старейшине. Тот тоже продегустировал и тоже улыбнулся. О’Брайен принял блюдо с мясом у танцоров, которые кинулись к очереди поваров и поварих, чтобы объявить имя победителя. Они же привели повариху, чуть не лишившуюся ума от счастья, к трону. О’Брайен и Старейшина встали и с почетом возвели ее на самое высокое сиденье. Зрители в восторге громко хлопали ладонями по голым ляжкам. У здешних туземцев, как и у всех людей, высоко ценящих вкусную еду, лучшие повара всегда занимают высшие ступени лестницы почета.
Утром О’Брайен и Старейшина отправились на пляж и сели на песчаном бугорке лицом к морю. Бугорок густо порос чудесными цветами со странным сладким запахом. Разноцветные венчики тихонько покачивались под дыханием легкого ветерка. Теплые солнечные лучи скользили по почти неподвижной воде. Ярко окрашенные паруса охотничьих лодок походили на цветы, приколотые к груди горизонта. Слева сонно дышала раскинувшаяся на пологом склоне холма деревушка. Одинокий столбик дыма медленно поднимался к небу. Голые детишки обоих полов с визгом купались в прибое или парочками застенчиво прохаживались по песку, искоса поглядывая на Лэнгри и Старейшину.
— Я очень стар, — устало заметил О’Брайен.
— Ты самый старый из всех живущих, — охотно согласился Старейшина.
О’Брайен с трудом улыбнулся. У туземцев слово «старый» было синонимом «мудрый». Так что Старейшина только что сделал ему самый драгоценный комплимент, но О’Брайен не чувствовал ничего, кроме горечи и усталости.
— Я старик, — произнес он. — И я умираю.
Старейшина быстро повернулся к нему и поглядел с печалью.
— Никто не живет вечно, мой друг, — продолжал О’Брайен. — И ты, и я — мы оба — и без того уже слишком долго обманываем огонь смерти.
— Огонь смерти никогда не испытывает нехватки в топливе. И пусть те, кому удалось его обмануть, продолжают свое дело. Ты ведь говорил, что оно у тебя есть?
— Да, у нас есть дело. Оно касается твоего народа. И моего, разумеется.
Старейшина задумчиво кивнул:
— Мы всегда внимательно слушаем, когда с нами говорит Лэнгри.
О’Брайен встал и сделал несколько шагов в сторону моря. Он долго вглядывался вдаль.
— Как ты знаешь, я прибыл сюда издалека и остался потому, что воздушный корабль, доставивший меня сюда, больше летать не мог. Я попал на вашу планету случайно, так как заблудился в небесах, а у корабля была неизлечимая болезнь.
— Помню.
— Придут и другие, — продолжал О’Брайен. — И их будет куда больше. Среди них найдутся и хорошие, и плохие люди, но все они будут обладать страшным оружием.
— И это помню. Я ведь был тут, когда ты сразил мафа.
— Страшное оружие, — продолжал О’Брайен. — Перед ним наш народ беззащитен. Люди с неба захватят эту землю в ту же минуту, как она им понадобится. Они заберут холмы, и леса, и пляжи, и даже самое море — Мать, дарующую нам жизнь. У них будут корабли, плавающие по морям и ныряющие в их глубины. Они отравят воды моря, они отгонят колуфов — основу нашей жизни — в глубины океана, где охотники не сумеют их найти. Наших же людей они оттеснят в горы, где нет для человека пищи. Чужестранцы привезут сюда неизвестные раньше болезни, от которых целые деревни вымрут в огне лихорадки. Эти люди завалят пляжи отбросами, они будут охотиться и плавать в прибрежных водах, их жилища станут расти все выше и выше — выше самых огромных деревьев, и будет этих пришельцев больше, чем марналов во время нереста. А наш с тобой народ вымрет.