Панцирь
Шрифт:
– Гоблинами? – улыбается Андрей.
– Гостями… не совсем зваными… Короче, многих переселяют в спешном порядке, не мы одни такие «несчастные». Надо сдать в администрацию документы для оформления, они разберутся сами с регистрационной палатой, паспортным столом и прочей мозготрепкой, мы перевезем вещи в новую квартиру, и все дела.
– Как просто ты к этому относишься… Завидую. Это же большие перемены, хлопоты…
– Да не такие уж большие, Андрюш. Не война же, не эпидемия.
Андрей осматривает дома. Интересно, какие из них построены этими самыми незваными гоблинами, а какие… Хочет подумать, эльфами, но назвать русских эльфами мысль не поворачивается. Эльфы в Европе,
– И то хлеб, – вздыхает Андрей.
– Не вешай нос, это временно.
– Потом случится еще какая-нибудь перемена, и еще…
– А как иначе? Перемены всюду, просто мелкие не так заметны. – Маша встряхивает волосами, Андрей это обожает, во все стороны рой бликов, густые пружины локонов качаются, растягиваясь под своей же тяжестью и подпрыгивая в невесомость. – Вот идем мы по тротуару, шагаем, шагаем, но скоро остановка – и сядем в автобус. Тоже перемена, но ты же не делаешь из этого трагедию.
– Живая ты, Машка, – вздыхает Андрей, смотрит восхищенно на нее, такую светлую, волшебную, словно городская локация, полная красок и солнца, написана специально, чтобы быть ей фоном. – Зачем я тебе такой зомби?
– А ну прекрати. – Маша легонько пихает Андрея кулачком в плечо. – Обыкновенная я, просто всегда в деле. Каждую минуту чем-то занята, одно сделаю, сразу переменю на другое, и так весь день. Вся жизнь – непрерывная цепочка перемен, уже не вижу особой разницы, где большие, где мелкие.
Как и предсказала Маша, доходят до остановки, и, согласно тому же предсказанию, трагедии в автобусе Андрей не испытывает. Народу, как обычно, битком, но это неудобство привычное. Куда ни глянь, взгляд упирается то в футболку, то в рубашку, то в пиджак, то в блузку, одни строгие, гладкие, из прямых линий, другие пестрые, в складках. Брендов и фасонов изобилие.
Сходят у здания фирмы, где Маша работает, Андрей останавливается на крыльце.
– Подожду здесь. – Усаживается на перила. – На меня там как-то странно косятся.
– Как?
– Ну, они-то, наверное, как раз видят, что я зомби, и не понимают, почему держишь такого при себе.
– Да перестань, Андрюш! Что значит «держишь»? Ты не собачонка, чтоб держать. Пусть думают, что хотят, это наша жизнь.
– Жизнь наша. Но я подожду здесь.
До ушей Андрея долетает едва слышный вздох, Маша ныряет под тень крыльца, стук ее каблуков обрывает захлопнувшаяся дверь.
Мимо идут разные, как картинки в Гугле, прохожие, машины плотным потоком текут рядом, будто их выпуклые отражения в кривом зеркале. На другой стороне улицы кинотеатр заклеен красочными афишами: комедии, исторические драмы, боевики, фантастика, триллеры… Премьера на премьере, каждый день что-то новое, пересмотреть даже самые кассовые и многобюджетные новинки физически нет времени, приходится выбирать. В киоске продают диски, там фильмов еще больше, накопились за десятки лет, а еще компьютерные игры, где изобилие набирает обороты стремительно, и музыка, где оно зашкаливает давно. А на перекрестке здание книжного. В печатной продукции изобилие самое пресыщенное…
Минут через десять Маша выходит с файлом в руке, Андрей щурится, ослепленный бликом на полиэтилене, внутри белая стопка листов.
– Ну как? – спрашивает Андрей.
– По проекту все норм, с рефератом, – Маша взмахивает файлом, – тоже. Спрашивали, куда делся тот чудной паренек, выгнала или ушел сам.
– И что ответила?
– Сам. Ты же ушел. На крыльцо.
– Тогда уж не дошел.
– А-а, ни к чему объяснять эти сложности, опоздаем на лекцию.
– И это говорит девушка, успевающая все.
– Потому и успеваю, что болтаю, когда есть время, а не
Вскоре они сидят в аудитории, в первом ряду. Народу не густо, на задних рядах спячка, торчат спины и сумки, что вместо подушек. Неудивительно: лекция по физике. Маша делает пометки в блокноте оперативно, но без суеты, лицо расслабленное, словно рука и остальное тело – существа разные, просто сейчас они в симбиозе. Андрей малость сонный, содержание преподавательской речи гипнотизирует, за спиной уже слышно похрапывание, но все же наблюдает за стариком увлеченно.
По документам Андрей среди студентов не числится, Маша уговорила охранников и лекторов пропускать его с ней. Просто чтобы не оставлять Андрея наедине с тоской, разнообразить его жизнь событиями, приучить к самодисциплине, ведь надо же регулярно делать то, что не хочется.
Андрей улавливает аромат роз, так пахнут духи Миры Снежиной, девушки, которая грустит рядом, она живет в том же доме, где Андрей и Маша: они на втором этаже, а Мира – на первом. Она довольно замкнутая, Андрей знает о ней мало, даже не помнит, в какой именно квартире живет. Но знает, что живет одна, отец умер еще в детстве, а мать – несколько лет назад, родственников и друзей нет, чтобы выживать, Мире приходится учиться и работать: зарплаты хватает сводить концы с концами только в паре со стипендией. Красивая, немногословная, старше Андрея на три года, в общении Мира мягкая, добросердечная, но легкая печаль – ее верный спутник. Сейчас печаль видна особенно, лицо на фоне прямых черных волос кажется половинкой луны, выглядывающей из ночного космического мрака. Андрей уверен: это из-за вести о сносе, Миру тоже посетил страшный громила и вручил бумажку…
Препод весь в морщинах, но бодрый, жилистый, очки сверкают как крылья стрекозы – то здесь то там, часто он бросается к доске, чертит с силой, аж мел скрипит и крошится, такому вдохновению позавидует любой художник. Рассказывает что-то о движении атомов в газах, слова прочувствованные, будто читает монолог Гамлета «быть или не быть», интонации, выражения лица и жесты сплетаются в нечто цельное, восхищающее. Физик что-то яростно доказывает, втолковывает, как пророк на площади, которому толпа гневно возражает и грозит забросать камнями, хотя вокруг лишь тихое сопящее редколесье бобров, хомячков и сусликов.
Андрей любит посещать его лекции. Не ради предмета, а чтобы наблюдать за этим человеком. Почти не вникая в смысл, Андрей жадно внимает перепады интонаций, узоры морщин, все эти метания и страдания.
Физик на своем месте.
В своей стихии.
Горы знаний в его голове давным-давно накоплены, упорядочены, рассортированы по степени важности и другим параметрам. Эта библиотека иногда пополняется, но основная ее масса, которой он пользуется регулярно, то есть, рассказывает баранам студентам, собрана еще до развала Союза. И с тех пор в его жизни ничего существенно не меняется, из года в год каждый день все по кругу. Бараны новые, а он рассказывает то же, что рассказывал баранам лет сорок назад. Словно проходит одну и ту же компьютерную игру, где все излюблено, предсказуемо, но хочет каждый раз пройти как-то иначе, и начинаются все эти поиски секретных артефактов, локаций, прохождения на высоких уровнях сложности, с одной монтировкой, без мыши, стоя на ушах… Только нет такого задрота, который прошел бы любимую игру столько раз, сколько физик пересказал, как атомы движутся в газе. Вот он и пытается рассказать то так то эдак: комедией, драмой, загадкой или еще как-нибудь. Ему нравится. Это занятие на все сто подходит его уровню интеллекта, он как заполненный ровно до краев сосуд, счастлив, что выполняет свою задачу – быть заполненным.