Папина содержанка
Шрифт:
Была у неё студентка, да не простая, а дочь олигарха. Ясное дело, что девица на занятия не приходила. Вообще непонятно, зачем ей было учиться с таким-то папашей. Он мог ей с десяток дипломов купить, причем не московских, а лондонских, римских, берлинских, да каких угодно! Но в том и беда была богатенькой мажорки, что её папаня оказался старой закалки. Считал: без высшего образования собственного будущего не создашь.
Наивный, он планировал её в перспективе сделать главой собственной компании, когда сам на покой уйдет. Только упустил момент, когда надо было дщерь воспитывать. Выросла та ещё
Девица в деканат – права качать. Те сразу: «Идите в ректорат, Ангелина Александровна человек принципиальный». Та ринулась по адресу, ей там: «Идите в министерство, Ангелина Александровна на уступки не идёт». Дочь олигарха в министерство, а ей там зарядили взятку дать. Правда, непонятно кому, поскольку мама не берет ничего, даже шоколадных конфет.
Максимум, что ей можно вручить на 8 марта, – это букет цветов. Не более трех штук. И открытку. Безо всяких вложений. Простенькую. Пять роз? Заберите. Открытка, которая стоит, как пачка офисной бумаги? Себе оставьте. Вот так, и не иначе. А уж тот, кто ей на взятку намекал, сразу оказывался в черном списке. Навечно.
Вот такая у меня матушка. Да, и дочь олигарха отвалила большие деньги, чтобы экзамен ей все-таки поставили. Не Ангелина Александровна, естественно, а другая преподаватель. Дождались, пока мама на больничном окажется, и всё быстренько состряпали.
К ней же на кривой козе не подъедешь! Я был в полнейшем отчаянии. Почти до слез обидно. У меня такая поездка намечается прекрасная, интересная, да ещё в компании с Максим, а передо мной прямо на дороге положили огромный валун, который ни взорвать, ни объехать! Жизнь – боль!
Может, Лизе позвонить? Ну уж нет. Второй раз за день оказываться в её власти – это для меня слишком. Придется опять какую-нибудь ювелирную вещицу дарить, мне надоело. Я не знаю, как быть. Что ж, придется отказаться. Я беру свой новенький, пахнущий дорогим пластиком смартфон (купил по дороге домой, расстаться с любой суммой денег нынче – дело минутное), звоню отцу.
– Добрый вечер, – вежливо говорит он. – Слушаю тебя, сын.
– Привет, папа, – я в свой голос вкладываю всю тоску этого печального мира под названием «моя судьба». – ты знаешь, я не смогу поехать.
– Причина? – голос родителя становится строгим.
– Мама запретила.
– Так я и думал, – отвечает отец. Я вжимаю голову в плечи. Сейчас скажет «ну, нет, так нет», и на этом всё закончится. Прощай, страна восходящего солнца! – Ладно. Я решу этот вопрос, – кладет трубку.
Решит? Как он его решит? Да, ситуация. Я иду на кухню. Поскольку мама отказывается со мной разговаривать, придется придумывать себе что-нибудь на ужин самостоятельно. Что у нас в холодильнике? Ага, шаром покати. А в морозилке? О, пельмешки. Значит, буду питаться ими, пока у мамы появится время, а главное желание что-нибудь приготовить. Я не виню её за то, что у нас бывают временные трудности с продуктовым снабжением, как это называю. Она ведь профессор, доктор наук, у неё студенты, занятия, научные конференции и симпозиумы. Где тут время найти ещё и на меня. Да и не маленький
Ставлю кастрюлю с водой на плиту, и, пока она закипит, жду, втыкая в смартфон. У Лизы на странице в соцсети новая фоточка. Ну, конечно. Опять хвастается очередной золотой игрушкой – моим подарком. Подпись в стили «ми-ми-ми»: «Подарочек от любимого. Спасибо, милый!» и куча сердечек. Надо бы прокомментировать. Но мне лень. Да и не люблю я публично разводить эти антимонии.
Звонок в дверь. Нет, не в домофон. Снова в дверь. Неужели опять Лиза? Как же ты надоела! Иду открывать. Мама не выйдет, это уж точно. Упрямая, как стадо ослов! Самых умных ослов в этом городе! С точки зрения филологии, конечно! Я отпираю дверь, даже не спрашивая, кто там. Если консьерж, наша строгая и не менее принципиальная, чем моя мать, пропустила, значит, это свои.
Вижу на пороге… родного отца. Вот это да! У меня вторично за сегодня рот раскрывается. Картина Ильи Репина «Не ждали».
– Добрый вечер, сын, – говорит отец и проходит внутрь. Я хочу добавить «как к себе домой», но эту квартиру покупал он и долгое время жил здесь, отсюда уходит в свободное плавание, она до сих пор наполовину ему принадлежит, потому… да, он у себя дома.
– Привет, пап.
– У себя? – он кивает на запертую дверь в мамин кабинет.
– Да. Уже третий час не выходит.
– Разберусь, – говорит отец. И повелевает. – Иди к себе.
Я повинуюсь. Мой родитель не тот человек, чьи приказы или указания стоит пропускать мимо ушей. Тех, кто это делает в его компании, ожидает увольнение, а мне он теперь, конечно, ремнём по мягкому месту стучать не станет, как это было однажды в далеком детстве, когда я запульнул в шредер в кабинете (той самой комнате, где теперь мама оборону держит) целую папку с документами. Оказалось – очень важными. «Сам виноват, в сейф надо было класть, а не на стол!» – защищала меня тогда мама. Но по жопе мне крепко досталось, несмотря на «адвоката».
Иду к себе в комнату, плотно запираю дверь. На свете нет другого человека, среди всех шести миллиардов, который бы так же сильно хотел… нет, жаждал! Алкал! Желал услышать то, что происходит в той части квартиры. Но увы. Стены в нашем доме толстые – хоть ухо прикладывай, хоть чашку вместе с ним – ни звука. К двери то же самое: слышно было только глухое «бу-бу-бу» отцовского голоса, потом щелкнул замок, и всё.
Я не мог сидеть. Я не мог стоять. Я не был в силах лежать. Как волк в клетке, нервно ходил по своей комнате из угла в угол, ожидания вердикта. Наконец, послышалась новая отцовская команда:
– Саша! Выйди.
Я рванул к двери, едва не споткнувшись о ковер. Оказавшись в коридоре, замер. Напротив стояли мать с отцом.
– Сын, – строго сказал отец. – Мама тебя отпускает.
– Но есть условие, – заявила она.
– Слушаю, – поспешно ответил я.
– Ежедневно. Ровно в шестнадцать часов по московскому времени. Это значит, что я Токио будет двадцать два часа, ты будешь мне звонить и докладывать, как дела. Понятно?
– Послушайте, родители, я вам что, школьник? Мне уже сколько лет, по-вашему, чтобы вы меня так жестко контролировали? Если кто забыл, то мне уже двадцать! – взыграло во мне ретивое.