Параллельные прямые
Шрифт:
— Не твоё дело, понял? У меня с немцами свои счёты.
— Это, какие же?
— Сначала полк прими, потом и спрашивай.
— С ума сошёл? И постарше меня званием имеются.
Капитан ответил не сразу:
— Зараза, больно то как. Вроде бы только мясо продырявило.
— Зубы не заговаривай.
— Угу, стоматолога нашёл. А что до старшинства — так говорил я уже со всеми. Тебя и предлагают. Подожди отнекиваться. А кого ещё?
— А ты сам?
— У меня пушки есть.
— Полковник Величко?
— Отказался. Не знаешь разве о его
Услышав про самолёт, Хванской оживился:
— А он летать умеет?
— На этом? Пожалуй, что нет.
— Чего там уметь? Завел мотор, нажал на газ, и рули себе потихоньку до самой Первопрестольной. На других то получалось? Зря в Париже учился?
— На маленьких…, а этот, смотри какая громадина, — Башаров внезапно замолчал, покрутил головой, вслушиваясь, и потянулся за брошенной на снег винтовкой.
Есаул положил руку на кобуру и попытался разглядеть приближающуюся опасность. Недобитые немцы?
— Что случилось?
Вместо ответа капитан поднялся, опёрся об импровизированный костыль и быстро похромал прочь, только потом бросив на ходу:
— Смываюсь, Иваныч. Сюда наш лекарь идёт. Отдувайся сам, а я лучше временно дезертирую.
Подошедший спустя пару минут доктор был как две капли воды похож на Антона Павловича Чехова. Или на изобретателя радио — Попова. Хванской их часто путал, постоянно забывая, кто из них написал «Вишнёвый сад». И ещё чем — маслом или акварелью. Просто братья-близнецы — пенсне, борода клинышком.
Полковой врач тоже не чуждался литературной деятельности, споры о которой порой приводили к бесплодным попыткам вызвать критиков на дуэль. Но кто согласится дать сатисфакцию штафирке?
Со временем желающих спорить становилось всё меньше и меньше, и Александр Дорофеевич перенёс свои творческие эксперименты на пациентов. Правда, многие предпочитали переносить лёгкие ранения в строю, чем слушать бесконечные рассказы о своих произведениях, состоящих из весьма вольных переделок Овидия и Горация. Сам Дмитрий Иванович их не читал, но вполне доверял мнению специалистов.
— Господин есаул, я к Вам по делу! — издали крикнул лекарь.
— Внимательно слушаю, господин Обердовский.
— Мне сказали, что Вы наш новый командир полка. Так?
Хванской замялся, но отступать было некуда и пришлось принимать решение:
— Ну-у-у…в какой-то мере.
— В любой, — решительно отрезал служитель Эскулапа. — Кому-то нужно взять на себя ответственность за жизнь генерал-майора Архангельского. Ему срочно нужна операция.
— Так делайте. Я то причём?
Обердовский скромно потупил глаза, явно не желая признаваться в некомпетентности, и пояснил:
— Не могу! Знаете, это мистика какая-то — скальпель не берёт.
— Кто не берёт? — не понял есаул. — Генерал не берёт? Так, наверное,
— Нет, скальпель кожу прорезать не может.
— Доктор, Вы сегодня лишнего…не того?
— Не учите меня хирургии, молодой человек. Вам мама в детстве не объясняла, что нужно уважать седины старших? Если говорю — не могу, значит, так оно и есть. Нужно срочно отправлять его в Москву, пусть там разбираются со своими железными генералами.
Обердовский говорил что-то ещё, не в силах остановиться, но его слова утонули в бешеном рёве спешащего по дороге мотоциклета. Перед командиром самокатчик резко затормозил, и в лихом развороте окатил стоящего рядом лекаря щедрой порцией жидкой грязи из-под заднего колеса.
— Донесение от капитана Трошина!
Дмитрий Иванович насторожился. Эта рота была оставлена для контроля за железнодорожной станцией, и новости оттуда могли быть самые печальные. Вплоть до прибытия подкрепления к противнику. Вариант, конечно, самый маловероятный, но чем чёрт не шутит.
— Что за донесение? — нетерпеливо потребовал он. — Я новый комполка, докладывайте.
— Только что подошёл бронепоезд.
— Чей?
— Вроде бы наш. Ой,…как новый комполка? А Николай Константинович где? Там его требуют.
— Ты можешь нормально объяснить? — вскипел Хванской. — Полковник Дёмин погиб. Кто его может требовать?
— Не знаю, — пожал плечами посыльный. — Только из бронепоезда никто не выходит, держат всё под прицелом, и просят командира на переговоры.
— Мать вашу! — выругался есаул. — Поехали!
— Постойте, — закричал разволновавшийся доктор. — А что с генералом делать?
— Лечить, — посоветовал Дмитрий Иванович, залезая на заднее сиденье мотоциклета. — А если умрёт — пойдёте под трибунал, Александр Дорофеевич. И наплевать что штатский — по закону военного времени. У Вас какой размер шеи?
Зловредная машина взвыла, заглушая возражения лекаря, и выплюнула из-под заднего колеса новую порцию грязи. Обердовский жалобно посмотрел на заляпанные штаны, погрозил кулаком вслед удаляющимся мотоциклистам, и ушёл, бормоча себе под нос:
— Хорошо говорить — лечи. Чем? Мне что теперь, в ране ломом ковыряться? Понаехали, понимаешь, твердокаменные большевики. А же врач, а не каменотёс.
Бронепоезд выглядел…как обычный бронепоезд. Мало ли на них нагляделся ещё в гражданскую? Железо, пушку, пулемёты, ещё две пушки…. Вот только национальную принадлежность так сразу и не определить. Двуглавый орёл на бортах еле проглядывал из-под толстого слоя жёлто-зелёной краски. А рядом красовалась наспех замазанная, но вполне читаемая кокетливая надпись на польском языке: — «Маршалу Пилсудскому от коханок». И поверх всего этого, красными аршинными буквами — «Христолюбивый Красноармеец». На крыше среднего вагона — голубой флаг с золотыми солнечными лучами, расходящимися из центра, в котором отчётливо был виден пропеллер с белыми крылышками.