Параллельный катаклизм

Березин Федор Дмитриевич

Панин стоял с закрытыми глазами, упираясь лбом в оконное стекло с сумрачным вечерним пейзажем по ту сторону. Он ждал Аврору, хотя невольно мысленно оттягивал встречу. Ему нужно было серьезно с ней поговорить, но он до сих пор не имел понятия, как подступиться к теме. Мало того, что то, о чем он хотел ей поведать, не лезло ни в какие ворота рационального рассудка, так еще сам он не был уверен в конечных выводах своих рассуждений. Правда, говорить о своих сомнениях Авроре он вовсе не собирался. В принципе вопрос стоял проще: он не желал с ней расставаться, но и не собирался становиться невозвращенцем. Следовательно, нужно было переправлять Аврору в свой мир.

Техническая сторона дела в данную минуту была на втором плане, все эти перерасходы энергии на переправку лишних десятков килограммов касались его косвенно, тем более далеко отодвигались служебные несоответствия, понижение

или лишение званий и должностей за несанкционированную переброску неизвестной личности. В любом случае уже разглашение информации о наблюдателях постороннему лицу вело к наказанию, тем более лицу из враждебного мира. Мало кто поверил бы, что девушку ему подсунули специально какие-нибудь местные спецслужбы, уж что-что, а то, что власти торжествующего социализма еще не ведут встречное наблюдение за истинной Вселенной, не поддавалось сомнению.

Он хотел украсть Аврору по нескольким причинам. Во-первых, он просто не мог без нее жить и знал, что, бросив ее здесь, он навсегда сделает себя и ее несчастными. Плевать ему было на готовящиеся сгинуть ради любви годы успешного продвижения по служебной лестнице и даже на саму работу. А может, это было даже во-вторых, а во-первых было то, что он почему-то понял судьбу, уготованную всему этому миру. Этот мир был опасен, опасен сам для себя, но еще более опасен для мира, в котором доминировал доллар. А люди и ученые здесь не глупее тех, что заслали сюда Панина, да к тому же направляются они более железной рукой, и если им скажут «фас!», то недолго нашей милой Вселенной быть в одиночестве. Да и, наверное, занимается уже кто-нибудь проблемой, ведь не только у нас появлялись чужие кораблики? Что можно противопоставить этому грядущему событию прозрения? Не надо быть стратегом и генералиссимусом Андроповым – превентивный сокрушительный удар, вот что снимает и сводит к нулю проблему межпространственного контакта. Есть альтернатива? Мирное существование народов с разным общественным устройством? Знаем мы, к чему привело братание народов – к доминированию империи нового типа – США! А империя старого, более стандартного вида – СССР, что предпримет она? Можем не сомневаться… Сразу и всерьез!

Вот она, наконец-то. Слышны с лестницы легкие шаги. Нет, почудилось. Что-то плохо у тебя стало со слухом, да и с нервишками, прогрессор Панин. И если ты сам за собой замечаешь, то уж начальство родное, из милой немилитаризованной Вселенной, давно заметило, хоть и не каждый день ты им глаза мозолишь, но терпят тебя покуда, не хотят обижать недоверием до срока. А срок тот близенько, ой как близенько. Добила, зажевала тебя эта новая вселенная развитого социализма.

Он внезапно вышел из своих мыслей в реальный мир от громкого странного звука над головой. В растерянности он сжимал в побелевшей костяшке оборванную портьеру, отодранную от крепящей струны с корнями. В странном, внезапно навалившемся состоянии полусна он прошел на кухню, выпил залпом холодной простой воды из крана – в окружающей реальности не водилось «пепси-кол», как и всех ее собратьев. Правда, бочковый квас на улицах был – вкуснейшая штука, как оказалось, никогда раньше не пробовал. Панин растер по лицу живительную влагу. Несколько взбодрился. Прилег на старенький, продавленный диван. Внезапно подумал: кто же успел так его продавить? Отогнал эту злую, выплывшую еще из какой-то, самой мерзкой из возможных вселенных мысль. Вскочил. Взял с полки первую подвернувшуюся книгу. Название многообещающее: «Правда о пограничниках». Открыл, где получилось. Книга была не заезженная, хоть и не новая. Наверное, давали в книжном магазине в нагрузку к чему-нибудь о комиссаре Мегрэ.

Там, где он открыл, дело происходило так. Год эдак двадцатый прошлого века. Борьба с какой-то контрой на территории Казахстана. Басмачи напали на город. Пришлось местным пограничникам прятаться вместе с партийной верхушкой в двухэтажном административном здании посредине населенного пункта, а заодно прятать от врагов женщин и детей из этого самого города. Разместились они там все как в безразмерном теремке, а враги окружили уже здание со всех переулков и требуют: «Сдавайтесь, чекисты!» Но наши не сдаются, однако и стреляют редко – патроны берегут. Если уж стреляют, то прямо в сердце врагу. Стреляют день, два стреляют, три, четыре. Патроны кончаются. Пулемет вообще с самого начала бил только одиночными и только чтобы как минимум парочку в колонну построившихся басмачей завалить, а так ни-ни.

Панин снова посмотрел на обложку: не Гайдар ли, «О мальчише Кибальчише». Нет, не Гайдар. И не юмор вовсе. Воениздат, тираж пятьсот тысяч. Читаем дальше.

Так, патроны кончились вовсе.

Тогда, пока двое красноармейцев с крыши басмачей моделями гранат пугали, остальные, вместе с местным кузнецом, стали отливать пули из свинца подвернувшегося, а гильзы собирать старые. Про порох не сказано, но Панин понял – тоже старый использовали. Отлили пули вовремя и раздали каждому прикрывающему окно по пять штук. А те уже возле окон баррикад понаделали, не из мешков, нет. Из мертвых бандитов! (Панин снова глянул на обложку. Издание третье, исправленное и дополненное. Все рассказы написаны по подлинным документам.) Тут прилетел аэроплан от великой Красной армии. Как же ему сообщить, что здесь происходит? Ведь может сверху пролететь и подумать, мол, все хорошо. Революция продолжается, а что связи нет с районным центром неделю, так ведь всякое бывает. Написали красной краской на полотне большую надпись, где краски не хватало, там каждый донором послужил. А написали вот что: «НУЖНЫ ПАТРОНЫ! УРА!» Слава богу и Ленину, на аэроплане попался грамотный крестьянин-коммунист, пока читал, не весь бензин израсходовал. Полетел за патронами, может, в Кремль, может, ближе, о том не пишется подробно, видно, не все документы сохранились. Привез вскоре (через два денька) ящик патронов. Сбросил сверху. Хоть и бросал с небольшой высоты, однако ветром ураганным отнесло на нейтральную полосу. Прямо на середине между нашими и басмачами. Что делать? Бандитов-то две тыщи, так и сказано, точная цифра, документально зафиксирована. Поднялся тогда командир – главный пограничник, раздвинул руками баррикаду из басмачей, в халаты облаченных, кинулся в окно. Стреляли по нему все бандиты сразу, но командир был как заговоренный (таким словом и названо). Всю гимнастерку по краям пробило пулями, все плечи исцарапало, однако поднял командир ящик и поволок к своим, на руках. Добрался до опорного пункта советской власти и спокойно лег поспать. А надо сказать, если остальные бойцы еще и спали в сутки по два часа, то командир, покуда все предшествующее вершилось, не спал вовсе. Так и сказано: «не спал вовсе». Жуть просто.

На этом месте повести Панин окончательно расслабился и задремал, беря на себя отвергнутую командиром чекистов-пограничников биологическую потребность. Ему снилась конница и фаланги тачанок. Он не услышал, как вернулась с работы Аврора, но когда почувствовал рядом ее тепло, решил, что не будет вести серьезный разговор сегодня. Пусть доблестные пограничники постоят на посту еще денек, он не станет разрушать мирную жизнь девушки Авроры.

50. Боорсок [8]

8

Боорсок – зажаренные в масле или жире нарезанные куски раскаленного теста. Блюдо национальной киргизской кухни.

Они сближались. Две небольшие группы, всадников по двадцать в каждой. Все они были вооружены до зубов, а дальше, с обеих сторон, охватывая перспективу, стояли пешие и конные, словно древние легионы, а еще где-то за дюнами уплотняли песочек и регулировали углы прицеливания минометчики.

Внешне Джумахунов представлял из себя холодный айсберг, не тающий под выскочившим час назад из песка солнцем. Его тепла так не хватало ночью, но теперь оно уже успело трижды и четырежды надоесть. Но свет его был нужен. Пока оно не взошло, отошедший от обморока Краснодонный уговаривал Джумахунова отказаться от вызова.

– Я не могу, – ответил на это полковник. – Мои воины будут говорить, что я струсил.

– Черт с ними, Ренат, – умолял его замполит. – Собака лает – ветер носит. Поговорят – перестанут.

– Для сокрытия своего отказа мне придется убить всех свидетелей, в том числе и вас, Иннокентий Львович, – припугнул его Джумахунов.

– Что вы чушь городите. Как можно принимать этот вызов. Вы ведь не сам по себе, вы представитель Советского Союза, человек военный. Я запрещаю вам участвовать в этом поединке.

– Не имеете права, майор. Вы можете только советовать мне что-либо. Будете мешать, маршалу Жукову на вас пожалуюсь. Знаете, что он делает с нерадивыми офицерами?

– Я-то знаю, Ренат Сайменович, а вот вы, наверное, забыли? Это я на вас напишу докладную за самоуправство. Вы подумали, что будет, если вас убьют? Здесь же все развалится. Кто будет управлять этим воинством?

– Ну вот, Иннокентий Львович, а вы хотите сажать меня в дисбат. Так и так все развалится. И если мои люди – местные, не наши родные комсомольцы, узнают, что я струсил, они перестанут меня уважать, и снова все, однозначно, развалится.