Параметры риска
Шрифт:
— Теперь я тоже все понимай, — сказал Ракитин, шутливо подражая вольной манере Лока обращения с глаголами. — Значит, куа-шо — это плод дерева шо, а зей-гам — лиана гам.
— Очень правильно. А как по-вьетнамски вода?
— Ныок.
— А хлеб?
— Зань мий,
— А банан?
— Туэй.
— Дамти Витя, ты делаешь большие успехи. Ты есть очень способный ученик, — похвалил Лок.
Они не заметили, как миновали пригорок и выбрались к ручью с каменистым дном, которое, как тут же заметил Синь, можно использовать вместо дороги в джунглях.
— Гляди, Петрович, — воскликнул Шалеев, —
Действительно, на полянке у ручья стояло высокое, раскидистое дерево, с гладким коричневатым стволом, испещренным крупными бурыми пятнами. У его подножия валялось десятка два плодов, напоминавших крупную айву. Многие были поклеваны птицами, что свидетельствовало об их съедобности.
Правда, они оказались кисловатыми на вкус и немного вязали рот, но при отсутствии другой пищи могли бы сослужить добрую службу. И Дьяков не преминул уложить парочку дйв в свою необъятную сумку вместе со стопкой глянцевитых плотных листьев.
Перегруженные экспонатами и знаниями, все медленно брели по каменистому дну ручья. Но у самого лагеря Синь снова задержался у деревца с коротким названием шим. У него были оригинальные продолговатые листья. Ярко-зеленые, «скользкие» — с лица, и темно-белые, будто бархатные, — с изнанки. Синь посетовал, что не может угостить их мясистыми и сладкими, как' манго, фиолетовыми плодами. Увы, они опали еще в июне.
— Дамти Синь, а это что за дерево? — спросил Хуанг.
Между мелких глянцевых листочков висели плоды, похожие на зеленый болгарский перец, только с пятью гранями. Они истекали соком и, несмотря на кисло-сладкий вкус, оказались вполне съедобными. Разрезанные поперек, образовывали правильной формы пятиконечную звездочку. Дерево называлось куа-хе.
Пока Ракитин и Шалеев занимались очередным сбором плодов, пополнивших ботаническую коллекцию, которая разрасталась с фантастической быстротой, Синь уже объяснял удивительные особенности росшего по соседству невысокого, стройного, прямо-таки изящного дерева кэй-нью.
В отличие от многих своих собратьев, кора у него была шероховатой и почти белой. Среди темно-зеленой листвы, плотной, глянцевитой, как у олеандра, словно бусины, алели круглые мелкие ягоды.
Но главная его достопримечательность заключалась в другом. Синь сделал на стволе зарубку, и из нее выступила крупная молочно-белая капля: густая, вязкая, словно латекс гевеи, знаменитой прародительницы каучука. Правда, получают ли каучук из сока «кэй-нью», Синь не знал, но зато он весьма успешно использовал его для другой цели. Он намазывал им ветви плодовых деревьев, на которые часто садились птицы. Через некоторое время сок загустевал, превращаясь в настоящую липучку. Если неосторожная птаха ступала на нее лапкой, она намертво приклеивалась, служа наглядным подтверждением старинной пословицы "коготок увяз — всей птичке пропасть".
Было почти шесть часов вечера, когда, усталые, проголодавшиеся, они буквально повалились на скамейки в столовой. А Фан уже суетился, расставляя тарелки, покрикивая на Са, который был выделен ему в помощники.
Фан постарался на славу, после закуски — густо наперченного салата из отваренного и мелко нарезанного цветка дикого банана с луком, заправленного уксусом, каждый получил по полной тарелке
Только доктор Минь отказался от сладкого.
— Не могу есть гуайяву, — сказал, он, отодвигая от себя тарелку с плодами. — Во время войны с французскими империалистами отряд, в котором я находился, попал в засаду. Стараясь оторваться от преследователей, мы потеряли все снаряжение, пищу, флягу и даже компас. А без него отыскать направление к своим долго не удавалось. Пять суток бродили мы по джунглям, питаясь одной гуайявой. Хорошо, что ее были целые заросли. Но с тех пор я ее видеть не могу, — заключил Минь.
Как обычно, по вечерам собирались на посиделки, у костра. Каждый приносил с собой кружку, а Фан обеспечивал крепким чаем — вьетнамским или, по желанию, ГРУЗИНСКИМ.
Уже совсем стемнело, когда в лагерь пришли гости. Один из них был старый знакомый — дамти Тот, с сыном, худеньким мальчуганом лет пятнадцати. Второй- небольшого роста, коренастый, с редкой седой бородкой и серебряным ежиком волос- бывший сержант народной армии Линь.
Они заняли место у костра, отведали по чашке чая, преподнесенного им как гостям в первую очередь, после| чего Тот вытащил из холщовой сумки полуметровое колено бамбука, толщиной сантиметров 5–6.
К удивлению Ракитина, колено оказалось курительной трубкой. В нижней ее части была вставлена деревянная вороночка, сообщавшаяся с полостью трубки. В нее набивался табак. Сам ствол служил чубуком. Трубка не имела мундштука. Его заменяло отверстие, вырезанное в перемычке.
Тот набил трубку табаком, приложил горящую веточку и стал сосредоточенно раскуривать, время от времени глубоко затягиваясь. Ракитин попросил «курнуть», предварительно шепотом осведомившись у Лока, не будет ли это нарушением этикета. Но, сделав пару затяжек, закашлялся. С непривычки оказалось не так-то) просто курить, высасывая дым из дырочки в верхней части ствола;
Линь не курил. Вместо трубки он достал из такой как у Тота, брезентовой сумки от французского противогаза стопку темно-зеленых, шелковистых, в форме сердечка, листьев, несколько бурых, похожих на сушеную грушу ломтиков и деревянную коробочку с белым порошком. Отделив от пачки листик, он положил в центр его ломтик, насыпал щепотку порошка и, аккуратно завернув, отправил в рот. Он неторопливо пережевывал приготовленное снадобье, время от времени длинно сплевывая темно-оранжевую слюну прямо в костер.
"Так это же бетель…" — подумал Ракитин. И не ошибся. Листики принадлежали лиане бетельного перца ломтики оказались ядром орешка арековой пальмы, который сначала долго варили в воде, а затем, нарезав, еще дольше сушили на солнце. Белый же порошок — гашеной известью.
Никто не знает, когда зародился обычай жевать бетель. Говорят, он пришел с отрогов Гималайских гор, из племени нага. А сейчас бетель жуют во многих странах Востока. Одни считают, что он укрепляет силы, придает бодрость, обостряет мысли и чувства. Другие, наоборот, утверждают, что бетель успокаивает, притупляет душевную боль.