Паразиты
Шрифт:
— Что это?
— Подарок, который я купил тебе в Нью-Йорке на Пятой авеню. Ужасно дорогой. Называется неглиже.
— Ах, Найэл…
Она вновь была ребенком, который разрывает упаковку, бросает оберточную бумагу на пол, затем быстро подбирает — оберточная бумага теперь большая редкость; и, наконец, вынимает из коробки тонкий, струящийся идиотизм, прозрачный и абсолютно никчемный, непрактичный.
— Должно быть, стоит уйму денег.
— Так и есть.
— Общественные связи?
— Нет, личные. Больше ни о чем меня не спрашивай. Надень.
Как приятно
— Ну как?
— Отлично.
— И к телу очень приятно. Я назову его «Страсть под вязами». [66]
Такси найти не удалось. Они были вынуждены возвращаться на квартиру Марии почти ощупью, прокладывая себе путь в тумане, прислушиваясь к тяжелому дыханию поезда где-то высоко под небом.
— Дело в том…
66
Переиначенное название драмы американского драматурга Ю. О'Нила (1885–1953) «Любовь под вязами».
— Дело в чем?
— Дело в том, что, вместо того чтобы привозить мне «Страсть под вязами», следовало привезти гору еды в банках. Но тебе это, конечно, не пришло в голову.
— А какой еды?
— Ну… ветчины, языков, цыплят в лаванде.
— А вот и привез. У швейцара в вестибюле я оставил огромный пакет со всякой всячиной. Скоро увидишь. Цыплят, правда, нет. Но есть сосиски.
— Ах, ну тогда…
В квартире, расхаживая между спальней и кухней, она разговаривала то с Найэлом, то с закипающим чайником.
— Только посмей перелиться через край. Я за тобой слежу… Найэл, зачем ты роешься в комоде? Оставь его в покое.
— Хочу найти еще одно шерстяное одеяло. Что там лежит у тебя под гладильной доской завернутое в плед?
— Не трогай… хотя, нет. Бери. Но не пролей коньяк на подол.
— Коньяка у меня нет. А жаль. В квартире ледяной холод. У меня стучат зубы.
— Тебе это не повредит. Ты слишком привык к горячим батареям… Ну вот, потеряла консервный нож. Найэл, что это на тебе? Ты похож на негритянского менестреля.
— Это моя американская пижама. «Страсть под кизилом», нравится?
— Нет. Какие отвратительные темно-каштановые полосы… Сними ее. Надень шотландцев, проливших свою кровь. [67]
— Можно и проливших кровь шотландцев.
Над крышей прогрохотал еще один поезд. Куда?
Откуда? Лучше поскорее налить грелку.
— Найэл, ты хочешь есть?
— Нет.
— А захочешь?
— Да. Не беспокойся. Если захочу, открою банку сосисок рожком для обуви. Между прочим, что такое бомбейская утка?
67
Аллюзия на патриотическую песню шотландцев на слова Р. Бернса (1759–1796).
— Общее купе в спальном вагоне. Неужели ты забыл?
— Ах да, конечно. Но какое отношение это имеет к нам? Сегодня ночью?
— Никакого. Просто мне надо было отделаться от Полли.
Приятное
— Найэл?
— Что?
— Ты читал в вечерней газете заметку про то, как умирающая жена одного старого полковника Нозворта попросила сыграть на ее похоронах «Ты действуешь мне на нервы»?
— Нет.
— Какая хорошая мысль. Я вот все думаю, кто бы это действовал ей на нервы.
— Думаю, старик Нозворт. Мария, как ты думаешь, чем нам заняться?
— Не знаю. Но чем бы мы ни занялись, это будет восхитительно.
— Тогда перестань разговаривать…
В холле, в Фартингзе, кто-то ударил в гонг. Мария открыла глаза и села, вся дрожа. Она протянула руку к пробке, и остывшая вода с рокотом и бульканьем устремилась в сток за окном. Мария сильно опаздывала к воскресному ужину.
Глава 21
Селия закрыла за собой дверь детской. Все правильно, сказала она себе, все, о чем мы говорили днем: они другие, не такие, какими мы были в их возрасте. Наш мир был миром воображения. Их мир — мир реальности. Они все видят в истинном свете. Для современного ребенка кресло — всегда кресло, а не корабль, не необитаемый остров. Узоры на стене — всего лишь узоры; не образы, чьи лица изменяются с наступлением сумерек. Игра в шашки или фишки — не более чем состязание в мастерстве и везении, как бридж для взрослого. Для нас фишки были солдатами, безжалостными и злыми, а король с короной на голове — надменным властелином, который с пугающей силой перепрыгивал с квадрата на квадрат. К сожалению, современные дети лишены воображения. Они милы, у них беззаботные, честные глаза, но в их жизни нет волшебства, нет очарования. Очарование ушло и едва ли вернется…
— Дети укрыты, мисс Селия?
— Да, Полли. Извините, что я не поднялась и не выкупала их.
— Ах, с этим все в порядке. Я слышала, как вы разговариваете в гостиной, и подумала, что вам надо многое обсудить. Миссис Уиндэм выглядит усталой, вам не кажется?
— Это все Лондон, Полли. И дождливый день. Да и пьеса, в которой она играет, не пользуется успехом.
— Наверное, так. Какая жалость, что она мало отдыхает и не приезжает сюда на более длительное время, чтобы побыть с мистером Уиндэмом и детьми.
— Для актрисы это не так просто, Полли. Кроме того, длительный отдых не для нее.
— Дети так мало ее видят. Папочке Кэролайн пишет два раза в неделю, а мамочке никогда. Порой мне трудно удержаться от мысли…
— Да… ну мне пора идти, чтобы привести себя в порядок, Полли. Увидимся за ужином.
Никаких доверительных признаний от Полли по поводу Марии. Никаких признаний по поводу Чарльза или детей. Слишком много романов ей пришлось распутывать и улаживать. Хуже всего было с ночной сиделкой-ирландкой, которая жила у них последние несколько месяцев перед смертью Папы. Бесконечные письма от женатого мужчины. Всегда поток чьих-то слез.