Пари
Шрифт:
О Марусе друзья даже и не вспомнили. После выхода замуж она была забыта, тем более основательно, что уж перестала быть прежней чародейкой и не пробовала больше своих чар. Притихла. “Боров” был не из близоруких, на бульваре гулял вместе и не был любезен с молодыми людьми.
Друзья выпили по рюмке, с удовольствием съели суп, битки и блинчики, приготовленные вестовым Муратова Клименкой и поданные вестовым Быстренина Селезневым, и собирались было отдохнуть после обеда, как в комнату вошел охотник Бугайка, сильный и крепкий старик, в ловко сидевшем на нем
Бугайка, отставной матрос, был отличным охотником, знающим все места в окрестностях Севастополя, Симферополя и Бахчисарая. Он был бродяга по натуре и не боялся одиночества. Жена давно его бросила, и Бугайка нанимал каморку в Корабельной слободке у старушки — вдовы боцмана. Но жил дома редко. Шатался с ружьем по крымским долинам и в горах. Выучился по-татарски и водил с татарами знакомство. Дичь продавал в Севастополе господам и часто дарил барчонкам ежей, лисичек, зайцев и кроликов. Деньги пропивал, угощая каждого. И затем снова уходил шататься с ружьем.
— Здравия желаю, Алексей Алексеевич! Здравия желаю, Николай Иванович!
Оба лейтенанта весело встретили Бугайку и удивились, что он в городе трезв.
Он осторожно достал из-за пазухи длинноухого с Волнистой светло-желтой шерстью щенка и, прихватив его своею жилистой, корявой рукой за шиворот, поставил на пол и сказал:
— Правильный сеттерок! Полюбуйтесь, ваши благородия! Три карбованца прошу. Стоит!
Друзья подошли к щенку, и каждый из них с серьезным видом знатока выщупал визжавшего щенка, заглядывал в зубы, раздвигал глупые глаза, трогал нос, потягивал пушистый хвост и выворачивал уши.
Видимо, оба лейтенанта были от щенка в восторге.
И почти одновременно оба сказали:
— Беру, Бугайка!
— Возьму щенка!
Быстренин значительно прибавил:
— Не найденный?
— Не беспокойтесь, Николай Иваныч! Не подведу знакомых господ, ваше благородие! Ни у кого вокруг нет таких сук, чтобы… найти сеттерка. Одна Ахметкина сука под Бахчисараем недели три ощенилась. Ахметка и подарил утром кобелька… А хорош?
— Спасибо, Бугайка!
И Муратов и Быстренин полезли в карманы штанов за деньгами.
— Да кто ж берет щенка?.. Я думал, что я, — промолвил Быстренин.
— Я очень бы хотел, Коля!
— И мне хочется щенка!
— Да ведь твой Джек молодой, хороший пес. А моя Дианка стара… И чутье теряет…
— Джек горяч… Ни к черту… И сеттера у меня не было, а у тебя был…
И, любуясь сеттерком, Быстренин не без обиды прибавил:
— И как нам быть с щенком? Согласись, Алексей Алексеевич… Права на щенка одинаковые.
— Оттого-то я и прошу уступить его мне! — настойчиво проговорил Муратов, жадно взглядывая на щенка.
— И я прошу… Будь другом… уступи, Алеша!
В мягком голосе Быстренина звучала капризная нотка.
Муратов по совести считал, что его желание иметь щенка более основательно. И, всегда уступавший другу, на этот раз заупрямился и упорно сказал:
— Не имею оснований
— И у меня их ни малейших!
Бугайка насмешливо поглядывал своими маленькими острыми глазами на офицеров, которые не решили, по его мнению, “в секунд” насчет щенка, и, нетерпеливо ожидавший свои три карбованца, чтобы немедленно их пропить, проговорил:
— То-то всякому охотнику лестно иметь сеттерка… Выйдет собака! Он теперь что? Глупый! — ласково прибавил Бугайка, словно бы в оправдание за маленькую лужку под щенком. — А только войдет в понятие, хоть на палубу пускай — не оконфузит!.. Никак и не обсогласиться без того, что пустить сеттерка на фарт. Орел или решка!
— Видно, иначе нельзя! — серьезно промолвил Муратов и энергично пустил из длинной трубки клубки дыма.
— Никак без того не выйдет, и никому не обидно. Чье счастье… В один секунд объявится… Только вскиньте копейку, ваше благородие.
— Охота доверяться слепому случаю, Алексей Алексеевич, — насмешливо сказал Быстренин.
— Приходится, Николай Иванович.
— Так уж, если ты упрям, лучше подержим пари на щенка.
— Упрям, брат, ты… Какое пари?
— Кто из нас раньше снимется с якоря, — тому и щенок. Шансы у нас одинаковые! Согласен?
— Согласен!
“Щенок, верно, мой!” — подумал Муратов.
“Щенок мой!” — решил про себя Быстренин.
— Это вы ловко обмозговали, Николай Иванович, насчет “парея” на сеттерка. Ай да ловко, ваше благородие! Нашему брату, матрозне, и невдомек… Больше на фарт живем, — проговорил Бугайка с едва заметной иронической ноткой в своем сипловатом, приятном голосе и лукаво улыбаясь бойкими, смеющимися глазами. — И “Ласточка” Алексея Алексеевича — форменная шкунка, и “Ястребок” ваш — “дендер” форсистый… А матросы — на то и матросы… Не оконфузят своих командиров, чтобы самим не допроситься до дерки. Я часто просил и ведь жив остался, — усмехнулся Бугайка.
— Ты чего зубы скалишь, Бугайка? — строго спросил Быстренин.
— Известно… веселый охотник, ваше благородие, и пьяница… и спешка есть… Так уж дозвольте получить три карбованца… а могарыч сам справлю…
— Пропьешь?..
— Безотлагательно, Николай Иванович…
Бугайка получил три рубля. Муратов прибавил от себя полтинник, а Быстренин дал тоже полтину и велел вестовому дать охотнику стакан водки.
Бугайка довольно сдержанно поблагодарил за могарыч и торопливо вышел.
Щенок до совместной съемки с якоря “Ласточки” и “Ястребка” находился в общем владении.
На лето щенка решили отдать одному знакомому доктору при госпитале, охотнику и умеющему воспитывать щенков очень хорошо и не без той обязательной строгости, с какой воспитывали матросов.
А пока Муратов приказал вестовому немедленно купить молока и напоить щенка.
— И эти дни хорошенько смотри за ним! И не смей ударить! — прибавил Быстренин.
— Есть, ваше благородие… Как прикажете их звать? — деликатно спросил молодой матрос, указывая пальцем на щенка.
— Скажу потом. А теперь живо молока!