Парламентер
Шрифт:
— Да.
Я предпочел быть с ней честным, она вполне заслуживала серьезного к себе отношения. А еще по рассказам колонистов я уже знал, насколько мстительно это удивительное существо в обличье огненной женщины. Я многое о ней узнал, но мало что понял.
— Ты надеешься, что она к тебе вернется, — печально сказала Мария.
— Да.
Мария стояла и сжимала в руках чашку с забытым кофе.
— Скоро ты забудешь меня, — утешающее сказал я.
— Я буду ждать тебя. Тоже буду надеяться, — ответила Мария.
Я вдруг понял, что мне не стоит
Мария — девушка с шармом, бесконечно удивляющая, солнечная, любящая — шагнула ко мне, привстала на цыпочки и прикоснулась губами к моей щеке. Я чертыхнулся про себя, еле сдерживаясь. И она ушла, унося с собой незабываемое очарование суровой Онтарии.
МАРИЯ ПОМОРОВА
Колонисты отстроили для Качина и его исследовательской группы отдельный особняк, но Иван Сергеевич никак не мог решиться на переезд со своей хрупкой лабораторией. Он не находил в себе сил оторваться от работы хотя бы на день. Его не подгоняли, ведь от результатов работы его команды зависели здоровье и жизнь колонистов Онтарии.
Власов тоже не перебирался в благоустроенное жилье и обретался во времянке. Скорее всего, ему было безразлично, какая обстановка его окружает. Главное, чтобы ничего не отвлекало от работы. Я обязана была отчитаться перед ним за выполнение задания, и в половине шестого утра я отправилась к нему. Я с удовольствием посмотрела на себя в зеркало. Знала, бессонные ночи не отражаются на моем лице. Какие глаза, какие брови! Что ему не хватает?! После вторичного фиаско я чувствовала себя подавленной, уверенность в себе поколебалась. Во время службы на "Стремительном", где женщин в экипаже было всего пятеро, я привыкла к мужскому вниманию. Оно не проявлялось явно, но я его ощущала постоянно и не обращала на это внимания. Я никогда не задумывалась, насколько оно способствует уверенности в себе. Теперь эта уверенность изрядно пошатнулась.
На улице светало. На строившейся дороге рычали два экскаватора и бульдозер, громко разговаривали рабочие — бывшие вояки-астронавты. Облака надо мной разошлись, и в образовавшейся небесной полынье густо засверкали яркие звезды, крупные, как грецкие орехи. Почему-то вспомнилось, как пару лет назад Матвей силой тащил меня в шлюзовой тамбур, чтобы запереть меня там и открыть шлюз наружу. Именно тогда я впервые перешла в иной режим существования. На Матвея, правда, надулась на целых четыре месяца.
Матвей сидел над компьютером и бессовестно гонял чертей по виртуальным подвалам.
— Заходи, опаленыш, — сказал он мне. — На столе чай и свежие булки. Завтракай.
— Спасибо, — ответила я, ухватила булку и с наслаждением вонзила в нее зубы. Чай себе наливать поленилась, отхлебнула из большой Матвеевой кружки. Чай был крепкий и сладкий. Матвей сказал:
— Скоро на Онтарию прибудет Адамсон с женой и со свитой.
— С женой? Это хорошо.
— Женой займешься ты. Ты хорошо знаешь, что ей следует показывать, а чего не следует. Задавай
Я не садилась, ходила из угла в угол. Матвей поднял голову:
— Что-то не так?
— Почему так плохо быть человеком? — спросила я в тоске.
— Почему плохо? — удивился Матвей.
— Он улетает. Насовсем. Он не вернется. Я дважды села на одну и ту же мель.
Матвей усмехнулся и ответил:
— Возможно, ты еще не раз сядешь на мель. А скорее всего, будешь садить на мель мужчин.
— Он улетит на Землю, на которой я так и не побывала.
Матвей оставил компьютер и повернулся ко мне. Мощная табуретка заскрипела под его грузной тушей. В барак бесшумно влетела летучая мышь. Я потушила верхний свет. Мышь уцепилась за стену под потолком.
— Наохотилась, наелась местных фруктов, будет теперь спать до вечера, — ласково улыбнулся мне Матвей. — Никаких забот, она тут от меня не зависит.
— Пожалей меня, — попросила я.
Матвей вздохнул, мягко привлек меня к себе, взял за лицо обеими руками и заглянул мне в глаза. Его глаза я видела сквозь черные очки и удивлялась, почему они должны приводить людей в ужас. Его глаза улыбались, и мне захотелось раствориться в нем, как в планете-океане.
— Тебе сейчас нелегко, — произнес он. — Это пройдет.
— И я забуду?
— Нет, не забудешь. Просто перестанет болеть. Все через это проходят.
— Даже ты?
— Даже я.
Он задумался чему-то своему, потаенному.
— Почему ты послал парламентером именно меня, а, Василич?
— Раньше ты была Наблюдателем. Теперь ты Участник.
— Трудно.
— Верно. Тебе хочется обратно в Океан, Афродита?
— Нет, не хочется. Только совсем чуть-чуть.
— Значит, быть человеком не так уж плохо.
Матвей молча повернулся к монитору, вошел в общую сеть Онтарии.
— Смотри, — сказал он мне и повернул монитор ко мне.
На фоне слабо светящихся звезд медленно поворачивалось военное судно. Крупный линейный корабль в зловещем молчании демонстрировал торпедные отсеки, бортовые установки и башни базук и пушек разного калибра. Шесть солнечных батарей вполовину развернулись навстречу безвестной звезде, словно мокрые крылья летучей мыши. Поля батарей зримо ощущались в потоке солнечного ветра.
— Прямо как новогодняя елка, — с уважением сказала я.
— Во всей красе. А маскировка — по последнему слову техники, — лениво заметил Власов. — Ни дать, ни взять — мирный торговец, каких в космосе хоть пруд пруди.
Я испытала неведомое мне доселе чувство — чувство узнавания.
— "Пепел Марса", — с изумлением прошептала я. Снаружи "Пепел Марса" я видела только замаскированным, но все-таки я узнала его.
— Он самый. Ребята во главе с Прыгуновым угнали его, когда его перегоняли с орбитального ремзавода Земли в район Кардабая. Заявили, что у них с "Пеплом" счеты. Флибустьеры, мать их. Даже совета не спросили.