Парма
Шрифт:
Вот и сейчас, разломив полено, увидел, что и в печке не так горит — поправил огонь; и дров Нина наложила не тех — пошел на улицу, набрал других и еще нашел бы заделье, да вдруг спохватился:
— А где Василий Терентьевич?
— Ушел искать геологов, — ответила Нина и спохватилась сама: — А тебе кто разрешил вставать? Ты же болеешь!
— К каким геологам? — не слушая, спросил Петя.
— К каким, к каким! Откуда я знаю? На Пелю какую-то ушел. Из-за вас же. Ты заболел, Валя… Ложись давай!
— Не болею я, — растерянно
Нина, как и полагается старшей, придирчиво осмотрела обветренное Петино лицо и нашла, что болячка на губе — это еще не болезнь.
— Ладно, — согласилась, — не болеешь. Давай буди ребят, а я схожу к телятам.
Телогрейка показалась Нине лишней, и она побежала к сараю в свитере. Вытянулась на носках, заглянула в щелку ворот. Телята лежали. Совсем близко от ворот расположилась Белка.
— Бе-елочка, иди ко мне, — ласково поманила Нина.
— Му-у, — протяжно и сонно откликнулась Белка.
— Иди сюда, милая, — звала Нина.
Белка неуклюже встала, покачиваясь и выгибая спину, поковыляла меж телят к воротам.
— Подожди здесь, я тебе рябинки наломаю.
Нина подошла к куче облущенных веток, но листьев на них было мало, и она побежала в дальний угол загона. Наклонилась к ветке, и… перехватило дыхание: на желтом снегу отчетливо отпечатался продолговатый когтистый след.
«Медведь!» — опалила догадка. Нина чуть не вскрикнула. Но, как и в первый раз, на вырубе, справилась с собой, медленно обвела взглядом прилегающий к загону ельник. Пересиливая волнение, все же взяла ветку, поднесла к воротам, сунула в щель.
— Ешь, Белка, ничего не бойся, я сейчас тебе пойла принесу!
Взобралась на прясло, с высоты еще раз осмотрела ельник и припустила к домику. Поплотней прихлопнула за собой дверь, поискала глазами топор и только после этого объявила Пете:
— Медведь приходил к телушкам!
Она долго трясла ребят, но никто не вставал. Устали от вчерашней работы, не могли головы поднять. Витя Пенкин отбивался:
— Чо пристала, рано еще!
— Уй ты, рано! Я уж печку истопила, а ты — рано! Вставай давай, Василь Терентьича нет!
Витя сразу же сбросил одеяло.
— Опять один угнал телят?
— Ничего не угнал, — мы сегодня без него пасти будем. Он еще ночью ушел. К геологам, — тараторила Нина. — По радио сообщит, что здесь снег выпал. Меня за старшую оставил… А к телушкам приходил медведь! Я там была, видела.
— Медведя?!
— Да нет, следы видела. Во-от такие! — и Нина показала размер следов сначала в размах рук, потом, прикинув, маленько убавила. — Вот такие!
Это сообщение быстро подняло всех. Ребята в минуту разобрали в углу сапоги и — к скотнику. Только двое остались дома — Наташа и Валя. Наташа должна была прибрать избушку, сварить обед, а заодно присмотреть за Валей.
К сараю подходили с большой осторожностью. Кто знает, где сейчас зверь?
Храбрился,
— Куда лезешь? Жить надоело?
Почуяв приближение людей, телята призывно замычали.
— Нету его здесь, — прошептал Витя. — Если телята не орут, значит, нету. Где след?
Нина кивнула на провисшие прясла.
Вот они, зловещие вдавыши от лап, четкие, как на глине, страшно похожие на человечьи, будто по снегу бродил босой великан с давно не стриженными ногтями…
7
«SOS! SOS! SOS!» — бойко, с металлическим щелком отстукивает ключ морзянки сигнал бедствия. В палатке над столом с портативным передатчиком склонился радист. Он то и дело нетерпеливо поправляет наушники. Аппарат загадочно подмигивает разноцветными огоньками, шипит, пиликает, присвистывает.
За спиной радиста — небритый худой человек. Одежда на нем мокрая, изорванная. От усталости человек едва стоит, запавшие глаза тревожно поблескивают. Человек торопит радиста, и тот снова и снова посылает в эфир позывные:
«ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ! На Кваркуше дети. Колхозное стадо. Немедленно высылайте медикаменты, комбикорма, хлеб. Перехожу на прием…»
Аппарат вспыхнул пучком красных лучиков и тихо заныл. Радист снял наушники, посидел молча, машинально барабаня по столу сухими суставами пальцев, порывисто повернулся:
— Буря! Понимаете, магнитная буря! Ну чего вы на меня так смотрите?!
— А у меня — дети! — как глухому, прямо в лицо радисту крикнул Василий Терентьевич. — Плевал я на вашу бурю! Давайте стучите, да поживей, стучите до тех пор, пока не свяжетесь с Пермью, Красновишерском, Соликамском, с кем угодно, лишь бы приняли сигналы!
Радист болезненно сморщился, отчаянно замотал всклокоченной рыжей головой и попытался встать. Василий Терентьевич властно усадил его на место.
— Пока не передадите радиограмму, никуда отсюда не уйдете. И я от вас не отойду. Продолжайте!
— Да вы что, приказываете?! — радист удивленно и испуганно вперил в учителя немигающие глаза. — Кто вы для меня такой?
— Прошу… — неожиданно тихо сказал Василий Терентьевич и, враз ощутив неодолимую слабость в ногах, опустился на стоящий возле стола ящик с батареями от аппаратуры.
— Вот так штука-а… — растерянно протянул радист, но возражать больше не решился, надел наушники.
«ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!» — застучал ключ в согнутых, побелевших от напряжения пальцах.
Прошло около часа. Радист не отрывался от передатчика, а учитель снова встал и стоял точно окаменевший — ни один мускул не дрогнул на утомленном землистом лице. Только глаза бешено следили за огоньками в аппарате, да уши улавливали непонятные звуки эфира…