Шрифт:
Джеймс Планкетт
ПАРНИШКА У ВОРОТА
Тем летним вечером я увидел Доббса, едва свернул на улицу, ведущую к воротам завода. У нас обоих смена начиналась в десять, и мы явно опаздывали. Доббс неподвижно стоял метров на тридцать впереди - малорослый человечек, под мышкой - пакет с завтраком. Помню, я еще удивился: уж кто-кто, а Доббс всегда на работе минута в минуту. Я, значит, тоже остановился - не хотел его обгонять. Широкую, пыльную и совсем пустую в этот поздний час улицу окутала летняя тишина, что случается даже на верфях, когда машины и катера разделываются с последними грузами. В канаве у обочины валялись пустые
Доббс стоял склонив голову чуть набок - к чему-то прислушивался. Скоро и я уловил тихий перестук, который все нарастал и нарастал, пока не заполонил всю улицу и постепенно не растворился вдалеке. На юг прогрохотал Вексфордский почтовый. Я подумал об отце - сейчас, я знал, он в нашем домишке у самой железной дороги идет на кухню к будильнику. Отец тоже работал посменно и, сколько я себя помнил, всегда в это время проверял часы. Мне стало грустно: ведь со дня на день я собирался его бросить и попытать счастья где-нибудь в другом месте. Трех недель в подручных у Доббса с лихвой хватило, чтобы понять - в жизни должно быть кое-что получше, чем с десяти вечера до шести утра нянькаться с ленточным транспортером. Отца я, наверное, любил, но мне стукнуло двадцать три, а в эту пору летние небеса вечно что-то сулят, хотя их посулы не всегда сбываются.
Доббс был уже в проходной - болтал с вахтером, когда я полез в ячейку за своей карточкой и сунул ее в табельные часы.
– Я тут полсотни лет вкалываю, - говорил он каким-то не своим голосом.
Я вспомнил, что на следующий день ему уходить на пенсию. Сегодня он работал в ночь последний раз. Я надавил на рычаг, часы звякнули, но вахтер с Доббсом не обратили внимания - слишком привычным был для них этот звук. Сигарета в зубах, руки в карманах, я слушал их разговор, глядя на заводской двор, где высоко в небе медленно и грациозно плыла подвесная вагонетка.
– Теперь уж нам осталось недолго, - сказал вахтер и вздохнул. Он тоже был старый.
– Да, скоро конец, - ответил Доббс.
– Одно хорошо, - продолжал вахтер.
– Тебе больше не ходить в ночную. Будешь ложиться вечером и вставать утром. Куда лучше, чем наоборот.
– Это уж точно, по-божески, - сказал Доббс.
– По-людски, - твердил вахтер, и я понял: они изо всех сил бодрятся, бодрятся потому, что годы летят и жизнь проходит.
– Заявление я отнес прямо главному инженеру домой, - сказал Доббс.
Вот, оказывается, почему он опоздал. Я там тоже как-то бывал - нам частенько приходилось носить ему замеры давлений и всякую другую фигню, которую мы называли "производственной". Дом у него был большой, на побережье, с садом и теннисным кортом. Хорошенькие дочки развлекали там своих приятелей. Я их видел.
– Он тебе что-нибудь сказал?
– спросил вахтер.
Доббс так и затараторил. Это было совсем на него не похоже, но, видно, мысль о последней в жизни смене выбила его из колеи. Одним словом, он сказал, что главный инженер знал про его уход на пенсию, пригласил его в дом, поднес стаканчик виски и даже сам за компанию выпил. Еще и жену кликнул, объяснил ей, что Доббс полвека проработал на заводе, и она тоже выпила с ними хересу или чего-то там еще. А потом инженер подарил Доббсу фунтовую бумажку,
Когда Доббс выложил это да еще в придачу кучу всего о том, какая была комната и так далее, он вытащил из кармана фунт и дал посмотреть вахтеру. Вахтер не удержался и протянул бумажку мне. А я - будто только что их заметил. Расхохотался и говорю:
– Ну, теперь ты богач. Фон-барон!
Не мог удержаться. Как я уже сказал, мне тогда стукнуло двадцать три года, и другого языка мы не знали.
– Ему этот фунт дал сам главный инженер, - сказал вахтер. Да так, будто речь шла о святом Франциске, папе Римском или о ком-нибудь еще в этом духе.
Меня снова разобрал смех.
– Кровосос чертов, вот он кто!
– я загасил сигарету и ушел. И еще успел услышать, что вахтер назвал меня нахальным щенком.
Злой как черт, я потопал в огромный цех, где была куча печей и где мы с Доббс ом работали высоко под потолком. С подвесного мостика, протянувшегося стальной нитью над дымом и пламенем, мы обслуживали ленточный транспортер. Наверх вела узкая лесенка, но я по ней не полез, а прошел цех насквозь и оказался прямо у причалов, где в слабом и бледном свете дуговых ламп - закат никак не хотел распрощаться с небом и рекой - вкалывали на одном из кораблей укладчики грузов. Мне приспичило потолковать с их заводилой Бирном про Лондон или Нью-Йорк (он был тертый калач), но Бирн только ворчал - не хватало денег на пиво для бригады. Когда шел грязный груз, хозяева разрешали им побаловаться пивком, но Каллахэн, их бригадир, из-за какой-то там ссоры денег не давал, а цеховые, как водится, сидели на мели.
– У старикана Доббса завелся фунт, - ляпнул я, не подумав, но глаза Бирна тут же загорелись.
– Слава богу!
– он сказал.
– Вытряси его для нас. Мы завтра вернем.
За грузчиками, я знал, не заржавеет, но вот что Доббса заставлю раскошелиться - тут я, в отличие от Бирна, сомневался. Все же я вернулся в цех, повесил одежду в шкафчик рядом с Доббсовой и полез по лестнице на мостик.
Доббс стоял там с масленкой в руке, и лицо у него было как у негра.
– Ты что, ждешь, пока эти чертовы ковши сами себя смажут?
– заворчал он.
– А куда спешить?
– сказал я. Мне все это было до лампочки.
Подвесной мостик тянулся до большущего окна в конце цеха, а под окном была площадка, где мы обычно перекусывали. Я постоял, глядя на уходящую вдаль речку, на тянувшиеся по берегам склады и корабли, на пламенеющий тревожный закат. Думал я о большом доме у моря, вдали от грязи и нищеты, думал о деньгах, потом увидел прямо под собой грузчиков на причале, все вспомнил и пошел назад к Доббсу.
– У грузчиков нет денег на пиво, - сказал я ему.
– Они спрашивали, не одолжишь ли ты им свой фунт.
– И не подумаю!
– с ходу ответил он.
– Брось, - уламывал я.
– Не жмись.
– Моих денег им не видать.
– А товарищи пусть подыхают от жажды, - сказал я со всей горечью своих двадцати трех лет.
– Они всегда подыхают от жажды, - сказал он.
– День - ночь, сутки прочь - до получки ближе.
Что тут попишешь? Час с небольшим я делал вид, будто смазываю транспортер, а затем смотался вниз и сказал Бирну, что ни черта не выгорело. Все грузчики от природы умеют ругаться, а тут Бирн и вовсе расходился. И кто его осудит?