Паром

Искандер Фазиль Абдулович

Сдыхаю от тоски…

…Сдыхаю от тоски. И вдруг письмо поклонника! Я встрепенулся. Как Христос покойника, Он оживил меня, нежданный адресат. Как ты узнал? Как вовремя мой брат Неведомый склонился к изголовью. Все угадав далекою любовью. Не раньше и не позже, в нужный миг Любовь пересекает материк. Вот чудо из чудес. Любовь есть Бог. Из праха я восстал и вышел за порог.

Когда я выключаю свет…

Когда я выключаю свет. Внезапно вспыхивает разум. Чтобы найти незримый след Всего, не видимого глазом. Вопросы эти или те, Неодолимые, нависли. Но хищно разум ловит мысли Кошачьим зреньем в темноте.

В итальянском музее

Вот

памятник античности. Прекрасно. Должно быть, римлянин стоял со мною рядом. Глядел я долго на него. И не напрасно. Я каменел. Он оживал под взглядом. Я каменел, он оживал под взглядом. Так что же будет? Дальше, дальше, дальше! Но я решил — давно конец балладам. Не надо мне потусторонней фальши. Не оживив античного мужчину, В конце концов я отвернулся, братцы. Я выкинул из жизни чертовщину. Да и в стихах не хочется мараться.

Слово

Чтоб от горя и заочно, И впрямую и побочно Не осталось ничего, Надо точно, очень точно Словом выявить его. Только слово в мире прочно. Прочее — житейский вздор. Горе, названное точно. Как сорняк летит в костер!

Любовь и дисциплина

Средь споров мировых и схваток Себя вдруг спросишь: — Назови, На чем стоит миропорядок? На дисциплине? На любви? Но здесь от страха гнутся спины И я кнуту не прекословь! Где мощный мускул дисциплины. Там изгоняется любовь. Сойдись, любовь и дисциплина, Создай порядок и покой! Где золотая середина? Нет середины никакой! Меж дисциплиной и любовью Который год, который век, Порой отхаркиваясь кровью. Метаться будет человек? И лишь пророки-исполины Напоминают вновь и вновь. Что жизнь без всякой дисциплины Дисциплинирует любовь.

Да, государство с государством…

Да, государство с государством Хитрит, не ведая помех. И здесь коварство бьют коварством, У них один закон на всех. Но грех чудовищный и низкий На дружбе строить свой улов. Ведь близкий потому и близкий. Что защищаться не готов.

Россия пьющая

Любовь, разлука, ностальгия — Ряды обиженных мужчин Повсюду пьют. Но лишь в России Своя особенность причин. История — сплошное блядство: Борьба злодея с дураком. Зато и равенство и братство У нас за пиршеским столом. Свобода! Как не расстараться. Как не подняться на волне! — До дна! До дна! Свобода, братцы! Вдруг бац! И сами все на дне. Спасайся от хандры и сплина, С парами алкоголя — ввысь! У нас такая дисциплина: Нам, не допив, не разойтись. Все пьют и даже бьют посуду Недорогого образца. И только мы всегда, повсюду Все допиваем до конца. Не то чтобы от страсти пылкой Горазды выпить тут как тут, Томит сомненье над бутылкой: Грядет запрет? Или сопрут? И кто осудит нашу склонность? У нас национальный стиль! Достигнутая завершенность — Опорожненная бутыль! Над нами шаткость и непрочность, Сердца пустуют и казна. Тем неизменней наша точность — Бутылку допивать до дна. Какая жажда нас изводит? Чем россиянин одержим? Объем обиды превосходит Объем посуды со спиртным. Долой ханжу или невежду! О полной трезвости потом… Сначала выпьем за надежду На паузы между питьем!

В Париже на публичной казни…

В Париже на публичной казни В толпу Тургенев окунулся. Но сей сюжет кроваво-грязный Не выдержал и отвернулся. В Париже на публичной казни Быть Достоевскому случилось. Глядел он прямо, без боязни, Как с плахи голова

скатилась. Кто был добрее и честнее. Неужто спорить нам до гроба? Страны родимой ахинея. И невдомек, что правы оба. Тот страшный мир, где мы замкнулись, Я разомкнул и ужаснулся: Там все от казни отвернулись. Или никто не отвернулся!

Совесть

Дарвина великие старанья, Эволюции всемирная волна. Если жизнь — борьба за выживанье, Совесть абсолютно не нужна. Верю я — в картине мирозданья Человек — особая статья. Если жизнь — борьба за выживанье, Выживать отказываюсь я. Есть бессовестность, конечно, но не это — Тянут люди трепетную нить — Неизвестному кому-то, где-то До смерти стараясь угодить. Кто создал чудесный этот лучик, И кого он не пускает вспять? Погибали лучшие из лучших. Чтобы этот лучик не предать. Говорить, конечно, можно много. Многое понятно между строк. Совесть есть, друзья, реальность Бога, И реальность совести есть Бог.

Есть странный миг любви…

Есть странный миг любви. Ее пределы Особенно заметны ночью в стужу. Когда душа уже не греет душу, Еще усердней тело греет тело, Как бы попытка страсти полыханьем Возжечь любовь искусственным дыханьем! Но обрывается… Раскинулись в тиши Две неподвижности — ни тела, ни души.

Поэту

Нет щедрости щедрей, чем Пушкин. И не пытайся быть щедрей. Читатель скажет: — Новый Плюшкин, Незванный гость среди гостей. А здесь на музыку атака. Куда ты в музыку полез? На Блока и на Пастернака Ушла вся музыка небес. Но если ты поэт и воин. Попробуй, с хаосом сразись! Великий Тютчев недостроен. Поскольку бесконечна мысль.

Исповедь абсурдиста

Сумасшедшая страна, Сумасшедшая жена, Сумасшедшие друзья. Можно жить или нельзя? Надо приструнить страну, Надо приглушить жену. Сдать немедленно друзей В исторический музей. Лопнет, как струна, страна. Обхохочется жена. Скажет, поглядев в окно: — Не пойти ли нам в кино? А друзья в музее в ряд Истуканами стоят. Шепчет каждый истукан: — Есть и водка, и стакан.

Вещи

Да, вещи тянутся к вещам, И никому от них не тесно. И это внятно мне и вам, И даже почему-то лестно. Но в некий, непонятный час. Как колокол над головою: — Встань и иди! — ударит глас С неслыханною прямотою. — Встань и иди! — великий глас. Судьбы сладящая тревога. Но ты среди вещей погас. Баррикадируясь от Бога. — Встань и иди! — впадая в транс. Не выбросив себя наружу. Ты упустил последний шанс Спасти, быть может, свою душу. Что остается? Без затей Жить, ничего не нарушая. Платком, легчайшим из вещей, Глаза порою осушая.

Красота

Какие проводы и встречи, Далекий юг, далекий год! Пришвартовавшийся под вечер. Дышал, как пахарь, теплоход. Она у поручней стояла. Светясь собой из полутьмы. Глазели на нее с причала Гуляки разные и мы. Фигуры легкой очертанья. То ли улыбка, то ли смех И льющееся обаянье Ни на кого или на всех. Благославляю изумленность Ее прозрачной красотой. Тобой, летучая влюбленность, И недоступностью самой! Гремело рядом: — Вира! Майна! В кофейне затевался пир. Непостижима ее тайна. Но ею постигают мир. Лицо, бледнеющее в нимбе Чуть золотящихся волос. Причал. Богиня на Олимпе И заглядевшийся матрос.