Пасифик
Шрифт:
Иллюзия. Фокус.
Не сговариваясь, они заскользили вниз по склону, взрывая землю каблуками. Песок скрипел на зубах, они были окутаны облаком мелко просеянной пыли, мешающей видеть то, что впереди. «Там ничего не будет», — подумал Хаген и вдруг ощутил уверенность. Откуда ни возьмись, взялись дополнительные силы, он побежал, стремясь первым заглянуть в траншею, чтобы убедиться в своей правоте.
Фальшь, бутафория … кручу-верчу, ловкость рук и никакого…
Мориц тоже поднажал. До цели они добрались одновременно
Однако Ленц был там. И они его увидели.
***
Он лежал на животе, неловко подвернув углом правую руку и уткнувшись лицом в топкую грязь. Полоски мазута обвивали тело, которое становилось всё более плоским, тщедушным, словно таяло, соприкоснувшись в чернильной жидкостью, всё ещё поблёскивающей на дне котлована. Взгляд Хагена не мог оторваться от участков, не защищенных тканью — шея и поросшая светлым пухом ложбинка у основания черепа, ушная раковина и часть щеки — всё было покрыто пузырчатой плёнкой. Если напрячь глаза, можно было заметить шевеление: пузырьки лопались, перемещались, сливались друг с другом в борьбе за новые участки плоти. Они ели. Как он и предполагал, растворяли, разлагали, поглощали белки, жиры и углеводы, превращая их в строительный материал для новых кошмарных порождений. Простейшая биология.
Заболоченное дно траншеи тоже находилось в беспрестанном броуновском движении, затрагивающем верхние слои почвы, и Хаген представил, что стало с лицом Ленца, наполовину утонувшим в этом чудовищном протоплазменном киселе. Представил — и подавился спазмом, когда содержимое желудка бросилось к аварийному выходу.
— Так, — высоким голосом сказал Мориц.
Отскочив от края, он обвёл сумасшедшим взглядом пространство вокруг себя. Хаген тоже поспешил отойти: он больше не мог находиться рядом с тем, что ещё недавно было Петером Ленцем, последним романтиком из Ремагена, а теперь больше всего напоминало свёрток грязной одежды, выброшенной в сточные воды. Живые сточные воды.
Небо багровело. Хаген не сомневался, что разразится гроза. И она разразилась.
— Вы! Говно! — заорал Мориц, надсаживаясь, крутясь по сторонам как волчок. — Говно, вы все говно! Он просто выполнял приказ. Дисциплина, э? Свиньи, недоделки! Вы все плевка его не стоите!
Он с дрожью втянул в себя воздух, готовясь к новой вспышке ярости.
Прозрачные люди, заметные лишь тонкой рябью, паутинным промельком на границе поля зрения, слушали и ждали, их бесчисленные ряды свободно умещались на острие иглы, и каждая пядь земли была отравлена их молчаливым, но всё же обвиняющим присутствием.
— Вот, — Мориц показал им непристойный жест. Развернулся и продемонстрировал его тем, кто теснился за спиной. — Вот и вот! Я всё помню и ни о чём не жалею. Утритесь и сдохните!
Медленно, словно завязнув в том же клейком супе, в котором
На женщину, протягивающую конверт.
Звенели клёны и опять накрапывал дождь. Лидия протянула письмо. Её лицо, затенённое полями фетровой шляпки, было озабоченным.
— Как видите, это не из «Дойче Пост». Фрайбергер передал, но на вашем месте, коллега, я бы не открывала.
Её палец многозначительно постукал по адресу отправителя.
Она была права.
— А разве у меня есть выбор? — спросил Хаген, беря конверт и пожимая её руку, узенькую дощечку, опустившуюся не сразу, а после короткой задержки. — Разве есть?
Она отрицательно мотнула головой.
— Спасибо, — сказал он. Сложил конверт вдвое и сунул под отворот плаща, в нагрудный карман. — Я вскрою дома. Выбора нет, зато есть настоящий кофе. Возможно, даже турецкий. Заглянете ко мне?
Она улыбнулась.
— Может быть, позже.
Вежливая ложь во благо, во спасение. Оба знали, что никакого позже не будет.
Клён-не клён, но к какому-то дереву он определённо прислонялся. Всё было в порядке, голова легка и свежа, вымыта и проветрена, натёрта полиролью, вот только перспективу слегка перекосило, и Мориц почему-то оказался внизу, у подножия холма, а сам он сидел на каменистом уступе, разбросав ноги по песчаному склону, и оба солнца шпарили ему прямо в затылок.
Письмо! Я получил письмо.
Он чувствовал щекочущее тепло у сердца.
— Эй, счастливчик, может, они тебя выпустят, — сипло сказал Мориц. По его неровно покрашенной и оштукатуренной щеке тянулась светлая дорожка. — Вы должны! — внезапно крикнул он, обращаясь к прозрачным слушателям. — Этот хрен вообще не в курсе, как сюда попал. Он не солдат. Слыхали? Это как «Красный Крест».
Он снова посмотрел на Хагена с лихорадочным отчаянием человека, понимающего всю тщетность своих надежд, но всё же, вопреки всему, продолжающего надеяться.
— Вали отсюда, Юрген! И запомни — Арнольдсвайлер. Почти земляки. Запомнил? На лбу себе запиши.
— Выйдем оба, — сказал Хаген. Точнее прохрипел, его голос тоже остался где-то между «до» и «как бы отмотать обратно», альфой и эдак приблизительно лямбдой глубокого поиска. — Я получил письмо и дома его прочитаю. Всё теперь будет хорошо. Я обещаю! Но нужно поторопиться.
Он вскочил на ноги, окрылённый, ощущая за пазухой потаённо тикающую тяжесть подаренных пяти минут. Взмахнул руками и недоумённо дёрнулся, когда кусачая муха со свистом вонзилась в плечо. У мухи было красное шприцевое оперение.
— Почему…
Он не договорил. Ноги подогнулись так мягко, словно сам он был сделан из облачной ваты.
— Ай-ай, — сказал Франц, выходя на свет. — Тук-тук. Я тебя вижу, солдат.
Укрытием ему служила полуобвалившаяся стена одного из бараков, мимо которых они в панике пробегали, спасаясь от подземной атаки. Расстояние было приличным, но Хаген отчётливо различал каждую царапину, каждую пору на коже гипсового охотника, и приходилось признать, что преследователь выглядит отменно. Нереально. Невероятно. Как всегда.