Пасифик
Шрифт:
Раздерганная пелена мельтешила перед глазами. Слабеющими пальцами он нащупал входное отверстие — обугленную дыру и грубую прострочку над ней. Пуля пробила нагрудный клапан. Миниатюрный кармашек, в котором умные солдаты держали портсигар, флягу, домашнюю Библию. Но он никогда не был умником. И не был солдатом — он готов был поклясться в этом даже сейчас!
— Успокойтесь, — прошелестел механический голос. Импульс подавался через встроенный микронаушник, «четвёртый глаз» — название, порождающее массу скоромных шуточек. — Это просто шок, Йорген. «Броня мастеров», вы же
Он помолчал.
— Мои часы? — Это был не вопрос, а запрос. Хаген ответил, исчерпывающе и глухо:
— Я их взорвал.
— Райх?
— Я его сжёг.
«Пока не весь, — подумал он. — Но скоро, скоро…» Как бы в подтверждение, небо на востоке ярко заалело, запылало отражённым жаром и внезапно вспыхнуло, когда высоко вверх поднялся огненный столб — так катастрофически мощно полыхнули склады с пироксилином.
Радиоимпульс зашуршал. Человек на другом краю Вселенной прочистил горло.
— Вернер?
Это оказалось труднее всего.
— Я его… я…
Вайнахтсман ждал. Электронное время сухо потрескивало в висках. Когда непроизнесённое слово обросло зримой сутью, Хаген услышал слабый вздох. «Ты плохо распорядился моим наследством», — мог бы сказать тот, кто обращался напрямую не к ушам, а к мозгу. Но, как истинный фокусник, он дал не совсем то, чего от него ожидали.
— Я иду.
Вот и всё. «Я иду». Он не смог бы выразиться яснее.
***
Тысячелетний Траум праздновал Рождество.
До чего же он был красив, этот город, наполовину разрушенный, а всё-таки крепкий!
Припудренные вьюгой бульвары сменялись проспектами; затейливый блеск витрин дарил последнюю ласку путнику с догорающей спичкой. Там, в пряничном застеколье, рассыпчатым серпантином кружилась фольга и прыгали картонажные звёзды. Могучие стены теснились как крепости, не признавая хозяина; разбитые фасады готовы были разрушиться до каркаса, но так и не выставить белые флаги.
— Арнольдсвайлер, — прищуренные рысьи глаза налились слезами. — Ар-нольд…
— Дортмунд.
— Ремаген!
— Бремен…
— Мекленбург. Есть кто из Шверина?
— Дрезден, — мягкое лицо Рогге плавало в ночной темноте, пока фейерверки не рассыпались на тысячи погребальных свечей.
— Люнебург!
— Тю-ю, клоун, редкостная дырища твой Люнебург! Всех развлечений — рыбный рынок, дудьба в носогрейку да карманный бильярд. Бьюсь об заклад, там и в мороженое подливают жижу из солеварни. Так, Краузе?
— Заткнись!
Ш-шурп, ш-шурп…
Смеясь, они уходили дальше — сдвоенными рядами, закинув на плечи вещмешки с оружием и провиантом; дюжие, загорелые парни из Дуйсбурга и Бингена, Кемница и Дессау, Любека и Гамбурга, Хильдесхайма и Падеборна. Кружащиеся лопасти клёна ложились на погоны с дубовыми листьями, и храбрая оса-авиатор, наконец, подыскала себе тайный аэродром на солдатском затылке.
Они уходили дальше.
Раз и два. Шаг вперёд — два назад… Отрывистая болтовня не смолкает. Возможно, прямо по курсу им встретится поезд — а может, велосипед, или воздушный корабль — готовый единым духом перетащить их из скотского
— Всё было, как было, и я ни о чём не жа…
Плюм!
Сразу две ладони спикировали крест-накрест, наглухо запечатав болтливый рот.
— Закройся, ты, задница! — взмолился Краузе, озираясь. — Держи свои пять марок, только уймись. Сожри их — и замолчи, ради Бога!
***
Океан был уже близко.
В каких-нибудь пятистах метрах отсюда, хотя пока об этом приходилось лишь догадываться. Восходящий холм закрывал вид на скошенный берег, со всех сторон накрытый галькой, а ближе — песком. Стеклянная гладь воды с призывной размеренностью шуршала вдали. Хаген чувствовал минеральный запах, успокоительный холодок, обманчиво светлый, пока щепка не опустится ниже: свет преломлялся о плоскость и уходил вверх. Внизу поджидала бездна.
Без будущего. Но главное — без прошлого.
А зачем камню прошлое?
«Я ни о чём не жалею» — подумал он. Но правда ли? Теперь он знал больше, приумножая собственные печали, и сожалел о многом, а прежде всего — о том, что не курит. Рубиновый огонёк в темноте, признак человечьего быта. Курящий недосягаем для преследователя, разве не так записано в книгах?
А если не так, то стоило записать.
— Йорген, остановитесь!
Метель хлестнула его по глазам, принуждая перевести дыхание. Сзади, из долины, уже доносился рокот — стрекочущий шум вертолёта? Ах, нет, снегоцикла! — и с каждой секундой он становился всё ближе.
Хаген побежал.
Прямо на бегу он сбросил куртку и вскрикнул, когда в промокшее тело впились иззубренные багры. Ах, дьявол-твою географию! Когда он плюхнет в воду, ощущение будет таким же, нет, куда более жестким — арктика, лёд! Прыгающие звёзды. Вайнахтсман гнал напрямую, сквозь все заторы, не обращая внимания на ветки, рубящие по шлему.
Кровь в ушах гремела и клокотала. Хаген слышал фанфары, зовущие победителя; гаревая дорожка изгибалась книзу мёртвой петлёй.
Ф-фух.
Дорога сделалась круче, а ноги месили снег вхолостую. Хаген натужился, рванулся — и упал. Закрутившись угрем в последнем усилии, он ещё успел увидеть: сараи, столб; синие прямоугольники смешались с белыми линиями; поворот — серая степь, провода, а прямо над ними — сокрушительная мощь антенного поля. Телескопические треноги размашисто целились в бриллиантовый небесный чертог. «Астролябия, — произнёс задыхающийся голос. — Ух ты, Господи, до чего красиво!» Увидеть и умереть. Но как умереть, если колючий терновник окутал бёдра и вознамерился дотянуться до сердца?