Пасифик
Шрифт:
— Разумеется, — сказал Кальт, смотря на него задумчиво и не враждебно. — Вы проделали такой путь не для того, чтобы сейчас повернуть.
В его словах был резон.
— Чего вы от меня хотите?
— Правды. Давайте начистоту. Мне нужен ассистент. Послушный — мне понравилась ваша реакция на прямые приказы. Обучаемый. Надёжный. Знающий основы психофизиологии и экспериментальной психологии.
— Для чего? — спросил Хаген с горечью. — С вашей кровавой опереткой отлично справится любой мясник из Хель.
— Мясник, — у Кальта опять дрогнул уголок рта в подобии асимметричной
— Сейчас?
— Чуть позже. Сейчас это будет выглядеть примерно так: вы заключитесь в глухое молчание. Затем последует приватный разговор, в ходе которого окончательно выяснится ваша неблагонадежность. А ещё потом — увы — придётся пустить вас в расход. Пиф-паф. И снова поиски, расспросы, запросы, канитель…
— Но если я действительно неблагонадёжен?
— Это поправимо, — сказал Кальт, рассеянно щурясь на дневной свет. — Вам нужен хороший руководитель и умственная самодисциплина. Заканчивайте ерундить. Есть дела более насущные.
— Например?
— Территория.
Вот оно. Хаген сел ровнее, насторожился. Это был выход. Или ловушка.
— У меня нет допуска.
— Само собой. По эмпо-индексу вы проходите по верхней границе. Странно всё же у нас работает служба выбраковки. На пробы вы тоже являлись, закинувшись психотропами? Допуск будет. И вы познакомитесь с моей оловянной штурм-группой.
— С кем?
Кальт улыбнулся.
— Иногда я играю в солдатики.
Выход. Или ловушка. В самом деле — облако неопределённости. Как бы то ни было, неизбежное, кажется, отодвигалось. Хаген потёр переносицу. Территория. Ловушка. Или выход? Кальт наблюдал за ним, иронично поблёскивая глазами. «Я боюсь, — понял Хаген. — Не смерти — смерти я тоже боюсь, и дико боюсь боли, но больше — что он дотронется, приблизится. Невыносимо. Но почему?»
В той импровизированной операционной они на какой-то момент оказались рядом. Хаген вспомнил тяжелую руку, отодвинувшую его от стола, словно игрушку. Оловянный солдатик. Его передёрнуло. «Кто-то прошёл по моей будущей могиле, — подумал он. — Мерзейшая поговорка».
— Холодно?
— Ничего.
Браслет на запястье тераписта имел неправильную форму. Неправильную, но узнаваемую. И вообще, это был не браслет.
— Часы, — сказал Кальт. — Самые обычные, механические. Разумеется, не работают. Я их коллекционирую. Вон те, на книжной полке, я сделал сам. Они тоже стоят, как видите.
— Вижу. А почему?
— Интересно, правда? Игроотдел ковыряется в «песочнице», пытаясь прочитать мысли умирающих солдат. Безрезультатно, конечно. Байден нашёл золотую жилу. Но лучше бы он нашёл ответ на вопрос, почему механические часы показывают нам не время, а циферблат.
Он резко встал и подошёл к окну.
— Известный вам партийный лозунг гласит: «Так было, так есть, так будет». У меня здесь немного другие лозунги. С персонального разрешения лидера, будьте уверены.
— Вполне, — ошеломлённо отозвался Хаген. — Что я буду там делать?
— Выживать. Смотреть. Слушать. Осязать и обонять. Мне не нужны теоретики. Их место — в Райхканцелярии. Ваше место — за солдатскими спинами. И никакой фармакологии, зарубите себе на носу! На Территории такие финты обходятся слишком дорого.
Он повернулся. Хаген застыл, придавленный напором чужой воли. Сквозь бреши человеческой маски сквозило яростно-деятельное, сжатое в точку ледяное безумие.
— Вы меня поняли?
— Да.
— Уверены?
— Да.
— И я тоже могу быть уверен?
— Да, — сказал Хаген шепотом. — Да… Абсолютно…
— Хорошо, — Голос тераписта опять звучал равнодушно. — Сейчас вам перепрограммируют браслет. Потом вы немного отдохнёте, и Франц отвезёт вас обратно в Траум. Если хотите, можете остаться на ночь здесь, это даже предпочтительнее.
— Я бы хотел вернуться, — быстро сказал Хаген.
— Пожалуйста. Но завтра рано утром, ровно в пять-сорок пять, ожидайте машину у главного подъезда Цейхгауза. Никаких вещей. И никаких сношений с отделом. Оптимально, если вы переночуете где-нибудь у знакомых. У вас есть знакомые?
— Да.
— Так попрощайтесь с ними, — мягко произнёс Кальт. — Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Девичий румянец, вздохи при свечах. Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Попрощайтесь со всеми.
— Потому что я умру? — уточнил Хаген.
Он угадал ответ ещё до того, как тот был произнесён. И всё равно содрогнулся в ознобе. Ничего не мог с собой поделать.
— Потому что вы станете моим оловянным солдатиком, — сказал Кальт.
***
Франц выбрал кружной путь — по основной дороге проехать было невозможно. Метель, наконец, прекратилась, но слой снега существенно затруднял передвижение. Машину трясло, и Франц сидел бледный от раздражения, еле удерживаясь от ругательств. Прямо впереди маячили оранжевые маячки автогрейдера, его тёмная туша ползла с улиточной скоростью, и обогнать её было нельзя.
В салоне было тепло, даже жарко. Хаген расстегнул куртку. Он апатично рассматривал всё, что попадалось на пути — складские здания, кирпичные сараи трансформаторной подстанции с уходящими вбок и вдаль широкоплечими опорами линии электропередач, прямостенные ангары и жилые корпуса, инопланетные треноги осветительных вышек. Только один раз он оживился — когда справа появилось необычное сооружение, похожее на замок в миниатюре — собрание кирпичных башенок, увенчанных зубчатым парапетом. Но Франц промолчал, а он не спросил и — когда строение скрылось позади, в белесом тумане — устало сомкнул веки.