Пасифик
Шрифт:
— То, что за Стеной. Разве это не цель науки — изучать то, что скрыто?
Ртутная стрелка термометра целеустремлённо ползла вверх. Хаген не мог отвести глаз от одухотворенного лица доктора Зимы. Голос тераписта звучал жёстко и страстно, сквозь тёмно-стеклянную телесную броню пробивался свет, тоже жёсткий, бескомпромиссный, обжигающе яркий как от разогретого до предела проводника в лампе накаливания.
— Наука, в первую очередь, рациональна. Практична. Наука не занимается фикциями! По нашу сторону Стены нет никакого Пасифика, зато есть Территория, которая поглощает нас
— Например?
— Что такое верблюд?
— Что, простите?
— Вы слышали. Я спросил, что такое верблюд?
— Животное.
— А что такое животное? Иногда вы произносите «боже мой». Виллем тоже постоянно употребляет это словосочетание. Что такое «боже мой», Йорген?
— Не знаю… фигура речи?
— Фигура речи, — повторил Кальт. — Фигура… речи…
Он вновь присел на диван, упал на него своей тяжестью. Беспокойная крылатая тень порхнула вниз и распласталась у ног. Из-за множества источников света теням в этой белой комнате приходилось туго.
— Мы произносим разные слова и не помним, откуда берём их значение. Но ведь берём! Человек — это животное в ряду других животных — простейших, головоногих моллюсков, млекопитающих, окапи, слонов, мангустов, шимпанзе. Смотрите, сколько слов я произнёс. Что они означают? Здесь, в Райхе, нет никаких животных, но у слона — большие уши, а я это знаю. И это мучительно, Йорген, — каждое мгновение сталкиваться с таким знанием! Человек — любопытное существо, но он ещё чертовски логичен. Вам кажется, что я ничего не чувствую? Это не так — у меня болят мысли!
— Что вы собираетесь делать?
— Мне не хватало вас, Йорген, в самом деле не хватало — эмпо-феномена, который вместо того чтобы активно сопереживать, может быть, даже жалеть, ведь это так естественно и тоже в природе человека… вместо всего этого требовательно заглядывает мне в глаза и спрашивает, что я намереваюсь делать. Я вам скажу. Ложная память. Территория. Меня интересует проблема памяти и Территории. Я думаю, это одна проблема. И я намереваюсь решить её раз и навсегда!
— Каким же это образом?
— С помощью ваших нейроматриц, мой саркастичный техник. Территория отравляет наше сознание, посылая нам фикции. Что вы там шепчете во сне? «Мысль — это радиоволна?»
— Я?
— Вы. В последнее время вы спите мало и беспокойно. С радиоволной, конечно, дали маху, но общее направление выбрано верно.
— Вы меня прослушивали! — потрясённо сказал Хаген. Он знал, что стены дома скрывают множество секретов, но почему-то не принимал всерьёз мысль о том, что Кальт мог подключиться в редкие часы сна. Это казалось… неправильным. Дом, как-никак, должен оставаться домом, пусть изначально он и принадлежал кому-то другому.
— Да уймитесь же, упрямец! До чего же вы склонны застревать и вязнуть в деталях. Как вам прогулка по пересечённой местности? Много видели, но мало поняли? Это прекрасно. Территория посылает сигнал, вы принимаете и… отказываетесь расшифровывать. Нет,
— Рассеиватели…
— Уже давно ничего не рассеивают. Мы нашли более эффективное решение. Скажите спасибо вращающимся атомам, вы танцуете — и они танцуют вместе с вами, выстраивая пространство, нарушая естественный порядок физического вакуума. Что я объясняю, это же вы — техник, не я. Познакомлю вас с Вернером, он и дирижер, и танцмейстер, я лишь подбираю репертуар.
— Аксионное излучение?
— А, вы нашли ещё одно хорошее техническое слово! А вот я люблю простые биологические слова — «сопротивление», «адаптация»… Вы сопротивляетесь Территории и, тем самым, обеспечиваете нам возможность адаптации. Так пройдите дальше, узнайте больше. Принесите мне горсточку каштанов, но не пытайтесь заглянуть под колючую шкурку! Танцуйте на шаг впереди, Йорген, вы же можете? Определённо, да. У меня чутьё на возможности и точки бифуркации. Танцуйте, а я буду подкидывать вам карты из своей колоды!
Он прищурился, то ли усмехнулся, то ли оскалился краем замёрзшего рта. Даже раненый, доктор Зима был исключительно опасен.
— Вы изменили настройки излучателей, — медленно проговорил Хаген, начиная понимать. — Запустили какой-то новый процесс. Всколыхнули Территорию. И вы ничего им не сказали! Ни Лидеру, ни министрам… никому! И продолжали бы, если бы вас не припёрли к стенке.
— Не беспокойтесь, меня нашлёпают, и нашлёпают больно. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь. А пока меня дрессируют, вы продолжите мой маленький полевой эксперимент, дарующий Райху безопасность и процветание. Потому что стоит нам — вам — сбиться с ритма, и Территория обрушится с удесятерённой силой. Противодействие усиливает действие, вот такая нехитрая психофизика! Люди Рупрехта — просто пешки для отвода глаз. Они могут лишь убирать остатки. Основное оружие — у вас внутри. У вас и других оловянных солдатиков. Но вы, безусловно, будете самым стойким!
— Полевой эксперимент? Шутите? Да вы разрушительнее любой Территории!
— Что?
Кальт с угрозой наклонился вперёд, но Хаген не собирался останавливаться. Обнаруженная слабость противника лишь подстегнула его решимость:
— Что слышали! Будь я терапистом, я бы тоже поместил вам в голову какое-нибудь сдерживающее устройство. Странно, что никто не предпринял такую попытку. Вы же сами себе противоречите — заботитесь о сохранности Райха и взрываете его изнутри! Чёртов вы кукловод!..
Он не успел уклониться, и металлическая скоба пригвоздила его к спинке дивана. Хаген сжался, заскулил, предчувствуя выжигающий нутро полёт шаровой молнии. Парализованное яростью асимметричное лицо тераписта оказалось слишком близко.
— Мне чудится или здесь снова запахло Улле? Даже не пытайтесь посидеть на двух стульях сразу — разорвёт! Вы ещё недостаточно наловчились для таких цирковых номеров, мой красноречивый гибрид, эмпо-эмпо-техник!
— От-пус-тите!
— Отпущу. Но скольким хозяевам успеет пожать руку ваша добрая воля? Чего вы на самом деле хотите, упрямец?