Пасифик
Шрифт:
Что мы делаем? Что я делаю?
На растерянном лице охотника Хаген прочёл тот же вопрос. Но размышлять было некогда: шум, хлопки и крики слились в одну торжествующую ноту, рассыпавшуюся трескучим фейерверком, когда двери Малого зала наконец-то распахнулись, и лидер, маленький, сгорбленный, с жиденькой прядкой пегих волос, красный от натуги, совершенно больной человечек, взошёл на трибуну, обвёл собравшихся вдохновенным взглядом, вдохнул побольше воздуха и начал говорить.
***
Война.
Уединившись в прохладном, пахнущем хлоркой безмолвии, он долго тянул время, переливая
Проклятый лидер оказался оратором. Да нет, не так — Оратором! Кто бы мог подумать, что в этом щуплом теле скрывается такая мощь убеждения. Такая харизма. Ещё одно странное, интуитивно понятное слово. Вот только интуиция тут не при чём. Ложная память. А вместе с ней — ложные рефлексы, ложные выводы.
Но всё-таки, как же это могло случиться? Он попытался восстановить каждый момент, прокрутить плёнку ещё раз, чтобы понять, как же так — здравый, неглупый, критично настроенный человек мог до такой степени забыть себя, чтобы доверчиво и готовно впитывать эту псевдонаучную, псевдологичную ахинею — ну теперь-то ясно? Или не совсем? Или не ахинею?
Алоиз Райс начал робко, печально, опустив голову, словно исповедовался перед мраморными квадратами пола, перед кафедрой, перед собственными ботинками. Словно тоже хотел всенародно признаться: «Я виноват». Но с каждым словом голос крепнул, наливался силой, дрожал — не от неуверенности, но от неспособности выразить нечто большее, чем можно передать в звуке, и вот уже то тут, то там начали подниматься кулаки, отбивая такт. Напитавшиеся энергией, счастливые, подхваченные волной энтузиазма, грохотали по каменным плитам — «так было», рявкали «так есть», выбрасывали руку — «так будет»!
Промывка мозгов? Не иначе. Да плюс массовое заражение, да плюс кальтовские витамины. Обезьяний эффект! Бр-р, пфуй, пфе, стыдно! Гадостно!
А стыднее и гадостнее всего — прищур Кальта, непрошибаемого кукловода — сверху вниз, ироничный и совершенно трезвый… ай-ай, эмпо-техник, пешка, обезьянка…
Он с ожесточением завозился в воде, смывая с себя всю эту муть. Безжалостно шлёпнул по щекам — очнись, дурила!
Два дня. А теперь ещё семь.
Адвент-календарик прирастал окошками. Вот только за картонными занавесями уже не пряники и конфеты с ликёром, но «адские колотушки», осколочные гранаты, фугасные снаряды, электромагнитные бомбы и сюрпризы потяжелее — зенитные системы «Энциан», тактические лазерные комплексы «Летцертаг», бесконечно дорабатываемые линейки бронетехники и умные волновые машинки системы «Кальт-Вернер», гарантированно прекращающие любую оперетку, любой наскучивший зингшпиль. Через семь дней. Успеет ли Пасифик приготовиться за семь дней? Даже зная точки приложения сил — сможет ли подтянуть оружие, способное отразить удар?
Отразить. В конечном счёте ведь всё упирается в оружие, силу может остановить только сила, не инертная Стена, а яростный центростремительный кулак…
Опять кулаки. Неужели я могу мыслить только кулаками?
Нужно вырваться отсюда. Сейчас. Немедленно!
Пока я вообще могу хоть как-нибудь мыслить!
В запотевшем стекле двигалось
Скажи «прощай», скажи «до свидания»!
Но оказалось, что официальная часть ещё не закончена.
— В Рыцарский зал, — скомандовал Кальт.
Он обернулся к Хагену и слегка изменился в лице:
— Вы что, пытались утопиться?
— А?
Хаген посмотрел вниз. Парадная одежда — рубашка, китель, брюки — абсолютно всё было испорчено, измято, покрыто мокрыми разводами, хорошо заметными на дорогой натуральной ткани.
— Молодец! — в сердцах сказал Франц. — Что ж не доделал-то? Пойдём, помогу!
— Так, — отозвался Кальт. Бесстрастная маска пошла трещинами, сквозь которые проглянула на мгновение палитра разнообразных оттенков. — Франци, ты куратор, так будь добр, сообрази что-нибудь! Что угодно, но через пять минут вы должны выглядеть идеально. Оба. Я приготовил для вас сюрприз, но теперь…
Он пожал плечами. В этом жесте в равных долях смешались гнев и смирение.
— Порой мне кажется, что я пребываю в каком-то абсурдном сне. С вами в главной роли, Юрген-Йорген!
***
Так вот он какой, цвет нации!
Под каменными сводами Рыцарского зала собрались главы основных отделов, руководители служб с секретарями и заместителями, военачальники в парадных мундирах с алыми петлицами и, конечно, райхканцлеры, снежно-белой горной грядой обступившие щуплую фигурку лидера.
Прислонясь к колонне, нервно позёвывал генерал-фельдмаршал Рупрехт, бритоголовый крепыш с тонкими, бесцветными губами и безвольным, косо срезанным подбородком. Стоящий рядом с ним министр пропаганды и просвещения, Фелькер, казался гномом, упакованным в широченный, плохо сидящий костюм. Помпезный Кройцер, всклокоченный более обыкновенного, брызгал слюной прямо в ухо глуховатому министру промышленности и строительства, Манфреду Гёту.
Рассматривая знакомые и незнакомые лица, сопоставляя некоторые с фотографиями и кадрами из выпусков новостей, Хаген с болью вспомнил планы Сопротивления: именно сегодня, именно в этом тесном зале, украшенном железными статуями в два человеческих роста, тщательно организованное покушение могло бы серьёзно ранить, если не уничтожить, партийную систему Райха, во главе которой стоял сам райхканцлер и его практичный помощник, министр финансов, Мартин Улле.
— Минуту внимания! — произнёс лидер, и всё замерло.
Электрические факелы издавали ровное гудение и скрежет, напоминающий звук сминаемой бумаги.
— Сограждане и соратники! Я собрал вас здесь, в этот знаменательный день, чтобы ещё раз убедить в том, что знаю сам, — что мы сильны, что мы едины, что несмотря на происки окружающих и внутренних врагов, желающих погрузить Райх в пучину бессилия и нищеты, мы были и остаёмся единым государством, мужественно преодолевающим тяготы жесточайшей борьбы за существование…
И вверх, и вниз… В тесноте да не в обиде… Крепнущий голос лидера обладал каким-то гипнотическим эффектом, не усыпляющим, а напротив, растормаживающим, исподволь раскачивающим эмоции. Не слушать, не верить, не увлекаться! Хаген вертел в пальцах зубочистку, трогая остриё подушечкой большого пальца. Слышать, но не прислушиваться! Франц подался всем телом, приоткрыв рот, дышал шумно и с присвистом — скорее всего, уже поплыл.