Пасодобль — танец парный
Шрифт:
— Что?
— Красота невиданная.
Озеро подарило нам двадцать два градуса температуры воды и связки вяленых чебачков. Их мальки еще плавали у берега в теплой воде, а родители хорошо шли под пиво.
Я чуток пожалела, что взяла Маришку. Она не давала нам личной жизни, ради которой мы сюда и приехали. Она была с нами денно и нощно. Ее было не уговорить и не усыпить никакими сказками. Мы уже и не знали, что делать. Наш ребенок стал приором-надзирателем в монастыре тюремного типа. Кельи распутных монахов закрывались наглухо. Без амнистии.
Мы отплыли от берега на лодке совсем далеко, к
— Говорят, здесь затоплен Баласагун, — сказал муж. — На дне озера его руины. Еще пять столетий тому назад из-под воды возвышались призраки великолепных дворцов, медресе, минаретов, крепостных стен. Теперь и их не стало. Размыло водой и ветром.
— Дальше! — потребовала Мариша. Ее глаза горели, запаленные историей провалившейся в небытие цивилизации.
Мы узнали о согдийцах, живущих в этом городе и терпимых к чужой вере. О соборных и будничных мечетях, буддийских храмах и несторианских церквах. Об известных ученых и поэтах, живших в цветущем, богатом городе, пока он не был разграблен и уничтожен до основания монголами и каракитаями. В большом горном озере утонул утонченный город Баласагун — память исчезнувшей истории, стертая монголами с лица земли.
Наша лодка качалась над останками чужой цивилизации, сложившейся, как карточный домик, желтыми каменными плитами. Сверху палящее горное солнце, снизу жидкий кобальт, и голос моего мужа вокруг моей оси. Я бросила взгляд на Маришку, опомнилась и закрыла рот.
В нашей комнате ночью оживали пяденицы, сумеречные, ночные бабочки. Огромные бабочки цвета хаки. С пыльными серыми крыльями и коричнево-черным рисунком из линий, голов и глаз. Они рассаживались по стенам, готовясь к полету к электрической лампе. Наша дочь их боялась. Хотя дети не боятся бабочек, даже сумеречных.
Наша дочь врезалась между нами журавлиным клином.
— Буду спать с вами, — объявила она. — Мне одной страшно.
Мы сбежали от нее на рассвете, под деревья сумаха у нашего коттеджа. Его розовато-красные, паутинчатые метелки алели закатным солнцем. Целое лучистое облако закатного солнца во время рассвета. Самое лучшее место для того, чтобы вспомнить о личной жизни. Мы рассказали друг другу о нашей любви. Выстраданное и накопленное. Виновное и невиновное. Беспощадное и милосердное. Нежное и полное самой горькой горечи. Мы говорили и говорили о своей любви, будто боясь, что такого уже не будет. Мы просили прощения. Мы скрепляли слова глазами и губами. Как тогда, в далекой, жаркой, ушедшей стране. Лицом к лицу, чтобы верить. Почему мы так торопились? Почему не открыли причины? Не решились? Не доверились? Или тогда это казалось уже неважным?
Мы пили свои слова губами, как дурман, как маковый млечный сок, как бесовское зелье. Ненасытно и жадно. До обвала сердца, до потери дыхания. Так долго, так сладко, так пьяно, так тесно, что не заметили Маришку. Она снова врезалась между нами журавлиным клином.
— Это мой папа! — крикнула она мне.
— Конечно! Чей же еще? — рассмеялась я. — У меня есть свой папа.
— Вот и иди к нему!
— От вас? — спросила я, и мое сердце вдруг забилось как сумасшедшее.
— Да! — Она прижалась к отцу изо
— Мариша. Ну что ты говоришь маме? — мягко, увещевательно обратился к ней муж. — Так нельзя.
— Можно!
Он подхватил ее на руки, лицом на его плечо. Ухо к уху. Чтобы утешить, чтобы она помнила его запах всегда. Совсем как его отец. Они отвернулись от меня, отошли в сторону, забыли. И мое сердце замерло не от сладкой, а от горькой боли. Горькой, как змеиный яд. Острой, как лезвие самого острого ножа. Страшной. Сильной. Невыносимой.
Я вернулась в коттедж и посмотрела на себя в зеркало. На мне лица не было. Меня убили не слова моей дочери, меня добил мягкий, увещевательный тон моего мужа. Мой муж воспитал свою дочь ровно так, как ему хотелось. Она вылупилась из него, как куколка из куколки. Я была ни при чем. Природным инкубатором. Гастарбайтером с периферии. Суррогатной матерью. Он сделал из нашей дочери то, что сделал. Нас было не трое, а пара и еще один сбоку. Он не сумел дать понять нашей дочери, что нас трое, и я превратилась в бесполезный довесок. Он имел на нее влияние, я — никакого. Он был виновен в том, что имел на нашу дочь влияние и не желал им воспользоваться ради меня. Любым способом. Хоть как-то. Разве у меня получится быть мамой, если против меня играет мой муж?
Все, что он сказал под сумахом, ложь, ложь и еще раз ложь! Я снова попалась в сети, размякла, расклеилась. Обманулась!
— Ты не имеешь права так поступать со мной! — сказала я, стиснув зубы.
— Это от меня не зависит.
— Зависит! — разъярилась я. — Еще как зависит!
— Хочешь сказать, что я науськиваю дочь на родную мать? А может, проблема в тебе? Не думала?
— Ты должен ее наказать, — потребовала я. — Хоть раз в жизни покажи, что ты на моей стороне! Хоть чем-нибудь помоги мне!
— Накажи сама, если угодно. А выбирать между вами не намерен! Это смешно!
— Смешно наказать за то, что моя дочь послала меня подальше? Это сложный выбор?
— Если ты так ставишь вопрос, то я выбираю Марину! Ближе и дороже ее у меня нет никого! — резко сказал он. — И не надо создавать условий для выбора!
На меня смотрели два вздыбленных бычьих загривка. Где в них нежность? Где любовь? Нет ничего! Ложь, ложь и еще раз ложь!
— Ясно.
Я ответила ему с трудом, через силу. Мой голос сел. То ли оттого, что кричала, то ли от… Оттого, что об меня только что вытерли ноги. Исключили из семейного треугольника анафемой. Отлучили раз и навсегда. Просто дали понять, что такие правила работают всерьез. И ничего не изменишь. Игра из забавы давно превратилась в спорт.
Я резко развернулась и ушла не глядя. У меня по лицу текли слезы всемирным потопом. Людям типа моего мужа сложно что-то объяснить. Для них слезы, слабости, несхожие взгляды и желания были из презираемой области «фу!». Мои условия мешали вытирать об меня ноги. Мне солгали. Мне изменили. Меня не любили. Мне следовало уйти. Нужно уйти!
Я сидела на берегу озера. Закатное солнце лучилось в воде длинной дорожкой из паутины розово-красного сумаха. Паутина тянулась шелковой нитью от меня к самому горизонту. Туда, где за черными горами жил огромный паук.