Пасодобль — танец парный
Шрифт:
— Что вы там делали? — спросила Вика.
— Где? — лениво переспросила дочь.
— На дне рождения Рогозина…
— А, — голосом отмахнулась дочь и засмеялась: — Играли в фанты.
Фанты? Я думала, в фанты уже не играют. Вот дети! Смешно! Я рассмеялась. Тихо, чтобы меня не услышали.
— И что? — умирала от любопытства Вика.
— Ничего. Мне досталось поцеловать Рогозина.
— Ну! — требовала Вика.
— Так себе. Гладков целуется лучше.
— А что Гладков?
— Не пошел меня провожать! — коварно рассмеялась маленькая большая девочка.
— И что у вас с Гладковым будет?
— Не знаю, — усмешливо ответила дочка. — Он уже звонил. Сто раз. Я отключила мобильник.
Мне вдруг стало тревожно. Я совсем не знаю Гладкова. Не знаю Рогозина. Знаю только, что они одноклассники дочери. Слышала их голоса по телефону. И все. Какие они? Вдруг они обидят мою девочку? А я не смогу ее предостеречь, утешить. Ничего не смогу. Быть с ней не смогу!
— Да, — протянула Вика.
Она отчаянно завидовала. Ее не звали в компанию дочери. Ей не везло.
— Надо его помучить! — резко сказала дочь. — За Рощинскую. Нечего было с ней танцевать!
Вика расхохоталась:
— Как мы ее припугнули, помнишь? Ты тогда снимала на сотку.
— Еще бы! — засмеялась дочь. — Периодически пересматриваю. Со смеху умереть! «Простите, девочки, простите. Я больше не буду». Пусть скажет спасибо, что только на коленях стояла!
— Глянем?
— Да ну! Надоело… И Гладков надоел.
— Зачем тогда мучить? Он ведь только один танец с ней танцевал. Рощинская сама его пригласила.
— Из принципа! — отрезала дочь.
Я слушала разговор с неистово бьющимся сердцем. Я слушала и не могла поверить словам. Словам, сказанным моим родным ребенком! Это правда? Моя дочь такая? Я закрыла дверь и упала лицом в подушку. Мне хотелось лишить себя слуха, памяти, сознания. Проклятая! Зачем ты слушала? Зачем подслушивала? Разве не легче не знать?
Этого не может быть! Мой родной детеныш не такой! Я ослышалась! Ослышалась! Поняла? Ты! Я уговаривала себя, а в моих ушах все звучал и звучал голос моей дочери. И тогда я засунула голову под подушку.
— Что ты делаешь? — крикнула я.
Маришка резко обернулась к двери и спрятала за спиной подушку. Под подушкой только что задыхался котенок. Я подарила его на ее день рождения. Она тогда училась во втором классе. Давно. А проклятая память напомнила, будто это было сейчас. Только что!
— Он живой! — кричала я. — Ему больно! Живой!
— Я не мучаю, — жалко сказала моя дочь, и подбородок ее задрожал.
Она вдруг зарыдала. Взахлеб. Я протянула к ней руки, чтобы обнять. Разве котенок важнее плачущего ребенка? Она оттолкнула меня и убежала. Вся в слезах.
Я отдала котенка родителям,
Я думала, это забылось, прошло. Сама забыла. А теперь еще хуже. Во сто крат хуже! В кого мы превратили собственного ребенка? Кем стала наша дочь, живя с такими уродами?
Мне нужно было уйти. Я всегда раздражала дочку. Мне следовало было понять, что я рушу, ломаю ее. Каждый день, каждый час! Мучаю мнимой смертью, терзаю своим присутствием. Я ушла, и тогда все утряслось бы само собой. С отцом ей было б спокойнее. Она выросла бы в ладу с самой собой. Стала бы доброй, отзывчивой, милосердной. Милосердной… Я повторила это слово и заплакала. Что я наделала? Что? Проклятая!
Я не могла спать до утра, а утром приказала себе все забыть. Я ничего не слышала. Ничего не было. Мой ребенок не такой! Это переходный возраст. Она девочка, это не страшно. Хуже, если бы у нас был сын. У девочек все по-другому. Они биологически добрее. Им детей рожать, нянчить, любить. Дочь повзрослеет, и все пройдет. Так со всеми бывает. Со всеми. Особенно сейчас. Все! Баста!
Я вдруг вспомнила, как мы зашли с Маришкой в кулинарию. Там была бомжиха. Обычная профессиональная попрошайка. Сразу видно. Она пересчитывала копейки на грязной пергаментной ладони. Ей не хватало денег. Ее обходили брезгливо. Я тоже.
— Мам, — Маришка потянула меня за юбку. — Купи бабушке яичко. Она кушать хочет.
У нее были слезы в глазах. Я хорошо помню. Она тогда была такая маленькая, а сердце такое большое. Она хотела этого сама, никто ее не учил! Мы купили все, что хотела Маришка.
— Спасибо.
Незнакомая женщина обращалась к Маришке. Она благодарила ее. Не меня. Я хорошо это помню. Моя дочь не такая! Не такая! Большое сердце не может пропасть без следа!
— На этой неделе субботник, — сообщил Челищев.
— Что за субботник? — не поняла я.
— И субботник, и воскресник! — заржал Челищев. — Беру тебя на выходные в Семиречье. Тебе надо будет хорошо поработать.
Он похлопал ладонью между ног.
— У меня семья! — разозлилась я.
Беру на выходные! Я ему чемодан? Резиновая кукла? Тварь!
— Я тебя за красивые глаза начальником отдела сделал. Рановато для выпускницы! — в ответ обозлился Челищев. — Теперь ты директор департамента. Высоко взлетела. Кем бы ты была, если б не я? Думала?
Кем была? Тем, кто сейчас! Я стала профессионалом. Все это знают! Без тебя обошлась!
— Выполнишь план, получишь премию.
— Я же сказала! У меня семья!