Past simple
Шрифт:
Лицо знакомого не исчезло. Он все также стоял в тени, чуть поодаль от толпы, и внимательно смотрел на меня. Это подстегивало сделать что-то совсем уж крышесносное. Чтобы показать этому богатому козлу, на что я способна.
Пальцем легко подцепила тонкую, сотканную из невесомости, бретельку и стянула ее с плеча. Смотри, мой хороший. Смотри, до чего может довести отчаяние. А его слишком много накопилось внутри.
– Эта процедура займет совсем немного времени, – вещала полная женщина, сосредоточенно записывая что-то в истории болезни. – Пару
– Домой? – вздрогнула я, комкая пальцами бумажную салфетку. – Но это же хирургическое вмешательство… Разве вы не должны потом меня наблюдать еще в течении некоторого времени?
Женщина отложила в сторону ручку и, скрестив руки на груди, практически впервые посмотрела на меня. Внимательно так посмотрела.
– Дорогуша, знаете, сколько женщин ежедневно приходят к нам с похожей проблемой? Да если вас всех наблюдать – мест не хватит даже в коридоре.
Я кивнула, и уставилась на свои руки. Господи, до чего же стыдно! И страшно! И все внутри противилось этому шагу, этому решению.
– Может, вы все еще разок обдумаете? – тихо и как-то ласково сказала доктор. – У вас отличные физические показатели для беременности. Да и жизнь еще вся впереди, зачем брать грех на душу?
– Нет, – покачала я головой. – Это уже решено, спасибо.
Она протянула мне направление, и я поспешила убраться из этого кабинета. Хотелось сделать глоток свежего воздуха, чтобы выветрить из легких этот медицинский запах. Запах, который ассоциировался у меня с болью, со страданием, с чувством невосполнимой потери. Потери, за которую я буду проклинать себя оставшуюся жизнь.
Мгновение, и все вокруг поменялось местами. Теперь, вместо яркой наряженной толпы, я видела лишь газон с примятой травой. Он качался перед глазами, будто смеялся, издевался, пытался убедить меня в моем же сумасшествии.
– Это перешло все границы разумного, – звучали надменные нотки в голосе. Голосе, который был до боли знаком. – Если тебе на пробку наступать нельзя, какого черта ты так накидалась?
Попыталась что-то сказать, но новое осознание того, что снова перекинута через чье-то плечо, как мешок с картошкой, выветрило напрочь все из головы. И это казалось таким удивительным и раздражающим одновременно. Кто бы ты ни был – я не вещь! Не игрушка! Нельзя вот так вот брать и уносить меня куда-то, в тенистую часть одной из множества аллей, подальше от улюлюкающей толпы.
– Ты добилась, чего хотела? – голос Славы, моего родного и любимого брата, вызывал у меня страх. Никогда не слышала его таким отстраненным и холодным, как сейчас. – Да если бы не ты…
– Что случилось? – спросила я, прижимая ладонь к груди, в которой гулко билось сердце.
– Это правда, что ты беременна? – неожиданный вопрос выбил весь воздух из легких.
– Откуда… – начала было я, но была перебита братом.
–
– Прости, – прошептала я. Хотя понимала – никакое «прости» не вернет мне обратно дорогих людей.
Да, мы повздорили. Да, мама и папа до последнего поддерживали Глеба несмотря на то, что тот мне изменил с моей лучшей, на тот момент, подругой. Да. они стояли за него горой даже тогда, когда я не смогла дозвониться до него, после чего мне снова позвонила Инга и попросила больше никогда не беспокоить их. Они. Были. На. Его. Стороне.
Сейчас же, я не могла простить им этого, но не могла простить и себя.
– Засунь себе его куда подальше, – уже более спокойно сказал Слава. – Я собираюсь продать все и свалить из этого чертового города. Твою долю, как долю наследницы, я переведу на карту. И пропади ты пропадом. Живи, как хочешь. У меня больше нет сестры.
Короткие гудки раздавались в трубке, а я все слушала и слушала их, надеясь, что сейчас они замолкнут и я снова услышу голос брата. Я верила в то, что это глупый розыгрыш, который затеяли, чтобы проучить непутевую дочь. Но гудки не стихали. Они продолжали звучать в унисон с ударами сердца.
Холодная вода касалась моего лица. И я в ужасе распахнула глаза. Перед лицом возникла чаша небольшого фонтанчика, что-то вроде тех, которые ставят на улице для всех делающих утолить жажду. Чья-то рука энергично зачерпывала воду, после чего елозила по моему лицу, смывая с него слезы, воспоминания и макияж, над которым Лика трудилась добрых полчаса.
– Прекратите, – жалобно пискнула я, пытаясь выпрямиться, но рука, сжимающая шею сзади, лишь грубо подтолкнула еще ближе к фонтану.
– Даже не подумаю, маленькая мисс, – хриплый голос прозвучал зло. – Пока не протрезвеешь – не отпущу.
Я было открыла рот, чтобы ответить что-то на это, но тут же получила новую порцию воды в лицо. Ладно. Ладно! Я реально оценивала свои силы, и что из борцовского захвата мне не выбраться. А значит, осталось смириться и покориться обстоятельствам.
– Очухалась? – через некоторое время, отпустив меня и даже посадив на лавку, спросил Вадим.
Кивнула, мрачно уставившись на свои руки. Стыдно-то как… Нет, протрезветь полностью я не успела, однако мозг включился и теперь пашет исправно, то и дело подкидывая картинки из того, что я творила.
– Мне кажется, ты не перестанешь меня удивлять, – нахмурился он. – Даже не знаю, как быть теперь дальше.
– А как быть? – спросила я, украдкой бросая взгляд на мужчину и тут же обратно, на свои руки.
– Может, жить? – предположил Вадим. – Тебя что-то гложет?
– Не страшно, – покачала головой я. – Это прошлое, я с ним научилась жить.
– Не надо жить с ним, надо отпустить. Напиши письмо. Кому угодно, хоть самой себе. Все-все мысли изложи на бумаге. А потом сожги. И пепел развей по ветру.