Пасть
Шрифт:
На самом деле за эти ночи мимо капустных полей они проезжали редко, не чаще, чем по другим закоулкам большой, покрытой полями и кустарниками равнины, раскинувшейся между Пулково, Шушарами и южной окраиной города, — и у расхитителей оставшейся без охраны капиталистической собственности царил, вероятно, небывалый ажиотаж…
— Дохлый номер, — безнадежно сказал Оса, оторвавшись от созерцания кусков непаханого луга, выхватываемых мощным лучом прожектора. — Безнадега. Одна машина на такие концы… Десять лет будем ездить. И ничего не выездим. Зимы надо ждать. И по следу работать.
— Зимы-ы-ы… —
Что по периметру громадного района катаются, кроме них, всего-навсего три экипажа, Руслан не сказал. Ни к чему. Главное — любой солдат должен чувствовать себя не одиноким, должен знать: за ним вся армия, от маршала до последнего кашевара, и они всегда поддержат, и обеспечат всем необходимым, и прикроют огнем, и пришлют подмогу… И похоронят со всеми воинскими почестями, если потребуется.
Осе моральная поддержка не требовалась. Воевал он всяко, приходилось и в одиночестве — развивать дальше свои сомнения Оса не стал, молча уставившись в раздвигаемую прожектором ночь.
А Руслан знал гораздо больше его — и об их силах, и о феноменальных способностях их противника, знал вполне достаточно, чтобы оценить всю бесперспективность их рейдов, рассчитанных на невероятную, баснословную удачу…
Три машины и две пешие группы — мать твою, даже вшивых “нив” и ЛУАЗов на всех не хватило! Капитан говорил, что смысл всей этой возни в другом: не убить, так отпугнуть тварь, держать ее подальше от города… Ох, сомнительно…
И еще более сомнительно, что их прожектор ослепит и парализует объект — приходилось видеть, на что способны эти зверушки, хотя бы и лишенные зрения, хотя бы и при самом ярком освещении… Вот Оса не видел и спокоен как мамонт — предложили пусть и странноватую работу, но за такие бабки чего не постараться…
Он и старается — ишь головой вертит… А если вдруг чего высмотрит? Ох не нравится мне все это… Чего-то там Деточкин обещал вот-вот выдать, аппарат какой-то… Якобы должен валить тварь на изрядном расстоянии с копыт долой… Ну и что? А испытывать кто будет? Деточкин свой ящик в доработку заберет, если что не так, резистор какой перепаивать… А наши кишки…
Руслан не закончил свои тоскливые мысли. Потому что Оса неожиданно сказал всего одно слово, даже не крикнул — негромко произнес каким-то новым, дрожащим от напряжения голосом:
— Тормози!
Когда-то, давным-давно, считалось, что дом этот принадлежит матери Олега и трем ее сестрам, хотя на деле был оформлен на одну из них — недостроенный здоровенный сруб на восемнадцати сотках купили в пятидесятых на деньги, вырученные от продажи дедовского дома в далеком таежном Ачинске.
Достраивали общими силами и все вместе использовали в качестве дачи, благо рукой подать от Питера, в пригородной зоне, двадцать минут на электричке да несколько остановок автобусом…
И с самого детства Олег каждое лето проводил здесь, в Александровской.
Он помнил все: как крохотным карапузом с сачком для бабочек гулял по этому берегу — в воспоминаниях склон казался высоким-превысоким, настоящей горой, цветы помнились невообразимо
Помнил первую в жизни настоящую рыбалку на Кузьминке — жаркий июльский полдень, журчащие струи приятно холодят босые ноги, напряженные пальцы осторожно шарят под обросшими синевато-зеленой тиной камнями, внезапное ощущение живой затрепетавшей плоти под руками там, в крохотной подводной пещере… Выхваченный под жабры налим невелик, не больше столовой ложки, но случившийся здесь отец (он редко заглядывал в “бабье гнездо”) внимательно разглядывает свернувшегося кольцом на дне бидончика усатого пленника и уважительно говорит: “Ну-у, ты добытчик…”, а мать презрительно морщит нос — и незаметно теряет еще кусочек мальчишеской любви…
Помнил Олег, как первокурсником потерял девственность именно здесь, на чердаке, переделанном под жилую комнату, — за окном шальной полумрак белой ночи, неловкая и суетливая возня на кушетке-ветеранке, липкий страх от собственной неуклюжести и возможности неудачи — и распирающее ликованием чувство победы…
Воспоминания не вызвали ностальгического умиления — он по-волчьи оскалился, нащупывая в заборе доски с секретом. Потайной лаз за последние пять лет никто не обнаружил и заколотить не озаботился.
Присел на корточки у открывшегося отверстия, несколько минут просидел молча и неподвижно в неудобной позе, напряженно вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Пока что ничего противозаконного он не сделал, пока еще можно развернуться и уйти. Отложить дело. Подождать другой удобный момент…
Где-то в глубине, в подсознании, таилась дурная надежда: может, не спят, может, что-то празднуют или крутят по ночному времени видак, мало ли на свете “сов”, отсыпающихся днем, — тогда придется уходить, искать и просчитывать другие варианты, он все сделает, но не сейчас, позже…
Тишина стояла полнейшая, ни в одном окне на темнеющей громаде дома не видно признаков жизни — даже слабого света ночника или тусклого мерцания телеэкрана. Нет никаких достойных поводов к отступлению, надо входить, но не хочется, ой как не хочется…
В висках стучал учащенный пульс, лоб покрылся липкой испариной — тело нагло бунтовало против намерений мозга. Олег предвидел это.
Плоская фляжка нагрелась во внутреннем кармане, но хороший коньяк не водка, его ледяным не пьют, теплая и ароматная жидкость не запросилась обратно — глоток, другой, третий… достаточно, больше не стоит, иначе вскоре появится шальной кураж и чувство ложной безопасности.
Подождал немного, пока подействует; чтобы не терять времени, вытащил из кармана сверточек, раскатал и натянул на ботинки тряпичные бахилы, точную копию тех, что выдают посетителям иных клиник, но не белые, а самолично сшитые из прочной темной ткани кривоватыми надежными стежками…
Натянул чеченку… Достал тонкие латексные перчатки — надел две пары, одна на другую, и не расползутся, и пальцы почти не потеряли чувствительности… А коньяк пятилетней выдержки делал свое дело, лихорадочное возбуждение таяло на глазах, руки работали все тверже и уверенней…