Пасть
Шрифт:
Лицо Граева искривилось болью, ритм движений сбился, рука с пистолетом потянулась к правому рукаву — и тут же, словно опомнившись, он восстановил прямую линию, проходящую через мушку, целик и живот Воронина. Заговорил снова через несколько мгновений — тихо, медленно, с трудом:
— Что ты ему сказал, чтобы он поверил? Сказал, что я раскопал что-то важное… Приоткрыл какой-то кусочек тайны… вашей вонючей и гнусной тайны… вашего ненаглядного оборотня…
Воронин почувствовал слабину. И решил перейти в контратаку. Пока в словесную.
— Ты идиот, Граев! Ты не понимаешь, с чем и с кем связался! Тут не один человек, не
— Не блефуй, Дима… — устало сказал Граев. — Какое, к черту, государство. Одна-две начальственные задницы, боящиеся расстаться с теплыми креслами… И пара отморозков вроде тебя для мокрых дел. А может быть, и ты один… Больно уж много всего ты сам делал…
— Не храбрись, Граев… Ничего ты с одной рукой не навоюешь — в порошок сотрут. Арестуют вполне законно посторонние люди, за любую мелочь, за неправильный переход улицы. И — в камеру. В общую, по ошибке. А там шепнут, кто ты такой, — живым не выйдешь… Послушай меня внимательно, Граев! Ты так глубоко влез в это дело, что отойти в сторону и остаться при этом в живых уже не сможешь. Выход один — присоединиться. Да, нам позарез нужны люди! А что нужно тебе? Деньги? Сам знаю, что деньги… Будут. Вылечишь свою руку и…
— И буду ловить с тобой по кустам сбежавших из вашего милого зверинца оборотней?
— Да при чем тут оборотни! Колыванов — досадный прокол, несчастный случай, накладка, неизбежная в любом грандиозном деле… Лекарства! Вакцины! Сыворотки! Чего только нельзя извлечь из… Ты знаешь, сколько людей в мире страдают болезнью Паркинсона? Известных, богатых — нефтяные короли, миллиардеры, бывшие президенты… Им всего-то и не хватает, что вырабатывающих двигательный гормон клеток в мозгу… У ликантропа мозг на четверть из этих клеток… И со стопроцентной приживляемостью! Это не миллионы, Граев, это миллиарды! А регенерация? Да твоя рука через час была бы как у младенца! Да что я, я дилетант, тебе бы поговорить с Эскулапом…
— Поговорю, — зловеще пообещал Граев, и Воронин сразу осекся.
Ну вот и все. Слово сказано, и пора заканчивать, времени не остается. Ладно, парень, почему бы не дать тебе шанс. Небольшой, но шанс.
— Да ты гуманист и идеалист, Дима. И твой Эскулап тоже… Но маленький вопрос: скольких вы уже убили и скольких вылечили? И сколько лет все это тянется? Короче: твоих работодателей можно вычислить и без тебя. Наверняка, конечно, они не сидят там, на Петроградской, там пешки, знающие лишь кусочки мозаики… Но они сильно наследили, использовали втемную много самых разных структур — и вычислить, откуда ветер дует, не так уж невозможно. А можешь сдать их ты — и избежать пули в голову. Решай. Быстро. Времени нет.
Дима не сломался. Он почти уверился, что Граев блефует и не выстрелит, а доказательств никаких нет и не будет никогда. И никто никому ничего вычислять не позволит. За Ворониным стояли большие люди и большие деньги, а у Граева была всего лишь одна рука. И зажатый в ней пистолет Макарова.
— Ты тоже идеалист, Граев, а? Никогда не брал взятки, не убирал из дел доказательства? Не отпускал виновных за деньги?
Граев скривился, не удержав вырвавшийся сквозь зубы стон. И заговорил быстро, торопливо, словно желая заглушить нарастающую боль:
— Да не брал взяток, Дима, не брал… Кубышку один раз взял, был грех, жирную кубышку… Так ведь тогда в казну нести было… разворовывали все на корню…
Глаза Граева закатились, он вцепился в правый рукав, чуть не выронив пистолет. Дима помнил загадочно убитого генерала, подозреваемого в связях с мафией, и понял одно — такие слова Граев мог сказать только без пяти минут трупу. Понял — и среагировал мгновенно, распрямившись со скоростью пружины и пулей пролетев расстояние, отделявшее его от скорченной болью фигуры.
Выстрел грохнул запоздало, когда от этого расстояния ничего не осталось.
Глава XX
Аккуратная дырочка в виске, вокруг — венчик порохового ожога, а на затылок лучше не смотреть — неприятное зрелище.
Танцор и не смотрел, торопливо, но продуманно завершая обставу; двигался он снова легко, уверенно, быстро — все сегодняшние недомогания были чистейшей воды симуляцией. Приложил к мертвой ладони ПМ, бросил рядом с телом — смазанные отпечатки снаружи ерунда, такое изобразить недолго, а вот внутри, на обойме и на патронах… (Никакой обоймы на колывановской даче он, понятно, не находил — подсунул Воронину свою, от нигде не числящегося пистолета, хотя не был уверен в таком исходе дела; любил Граев стелить солому во всякие неожиданные места — что-то да пригодится.)
Выстрел идеальный, недаром он столько просчитывал это финальное па, вычисляя любые траектории движения противника: пуля прошла точно так, как если бы ее пустил застрелившийся правой рукой человек — от правого виска до левой части затылка…
Граев осторожно собрал со стола половину фотографий с пальчиками Димы и спрятал — недалеко, за стоящими в полках книгами. Кто знает, что придет в голову вернувшейся дамочке при виде таких веселых картинок, может и сжечь сгоряча… А в так — в любом разе найдут. Те, кто будет искать.
Теперь самое главное. Едва ли он держал “жучков” в доме на такой вот случай, скорей уж… Точно, так и есть… Граев вынул из внутреннего кармана пиджака Воронина диктофон — кассета крутилась. Он извлек ее, поставив взамен чистую. Ладно, будет дубликат собственной пленки…
Посмотрел еще раз с порога — картина ясная: мужик узнал об извращенных амурах жены, и нервишки не выдержали… Очень просто, если знать, что и как делать.
Глянул в глазок, послушал, что творится на лестнице, и ушел, захлопнув дверь. Быстро, но не бегом отшагал квартал темными дворами, поймал машину на другой улице и покатил в “Лепаж”. Сорвал с пальцев не оставляющую отпечатков пленку, глянул на часы — уложился.
Настоящую фамилию убитого им Димы Воронина, известного узкому кругу лиц под прозвищем Капитан, Граев так никогда и не узнал.
— …ты мне не поверишь. А если поверишь — не будешь спать ночами и потеряешь аппетит днем. И проклянешь меня за эту правду. Ты по-прежнему хочешь все знать?
— Да. Я давно не сплю ночами. Любую, самую страшную правду можно пережить… Неизвестность плодит в мозгу чудовищ… Я опознавала Сашу, Павел… И не испугаюсь ничего.
Конечно, она не поверила. Ничему. Как поверить, что ее любимый и любящий муж убил Сашу, и не голыми руками — зубами; что убил еще многих; что перестал быть человеком, превратился даже не в животное — в чудовище, в мифического монстра…