Pasternak
Шрифт:
— А мертвец это осознает, что в нем только отражение, а настоящая душа уже давно в раю?
— Нет. В мертвеце-то не душа, а отражение ее, которое не осознает себя отдельно от души. Просто оно превращает на время смерть мертвеца в его посмертную жизнь. Думает вообще только душа. Когда уже в мертвеце нечему отражаться, он с той секунды — безмысленный труп.
— Но ты же сам говорил, что, когда ты смотришь в зеркало, отражение тоже как бы себя осознает вместе с тобой.
— Верно, говорил, — согласился дедушка.
— Тогда я не понимаю… Я — отражение
— Наоборот, ты благодаря душе себя осознаешь. Ей-то осознавать себя не нужно. Она все про себя знает.
— И о рае тоже знает?
— Разумеется.
— Почему тогда человек, который отражение этой души, ничего о рае и не знает?
— Потому что отражение не может ничего знать. Оно же всего лишь отражение.
— Ты меня нарочно путаешь, — Василек даже злиться начал. — Вот я стою перед зеркалом и думаю не: «Меня зовут Вася», — а, допустим: «Я все знаю про рай». Значит, и мое отражение подумало, что оно все знает про рай. И если душа вдруг подумает про рай или о чем-нибудь сокровенном, я тоже об этом все пойму.
— Если ты перед зеркалом скажешь: «Я думаю сейчас обо всем», — отразится не это неисчислимое «все», а только Вася, который делает вид, что обо всем подумал. Поэтому, если душа подумает про рай, то отразится только душа, думающая про рай, а не сама картина рая. И второе, если душа всерьез о чем-то подумала, кроме своего отражения, означает, что до зеркала ей никакого дела нет. Отражение перестанет существовать, и спрашивать уже будет некому, как выглядит рай и что о нем известно!
Странно было Васильку дедушку слушать. Темно, лица его не видно, одна неподвижная фигура, и речи странные, о душе, о рае, будто не дедушка все это время, а старик Тригорий с ним говорил.
— До твоего появления зеркало — обычный кусок стекла, покрытый с одной стороны амальгамой, неспособный думать. Ты в него смотришь, появляется отражение, тоже неспособное думать. Вместо него это делаешь ты и как бы из любви, — дедушка особо выделил это слово, — это свое отражение живым считаешь, собой называешь, потому что оно — действительно ты. И в этот момент ты думаешь исключительно о нем, иначе, зачем к зеркалу подходил? Может, прыщик выдавить или, постарше станешь, побриться. Потом по делам пойдешь. Так и душа, об ином вспомнит, и отражение исчезнет.
— Отчего душа решает, что хватит ей в зеркало смотреться и в рай пора возвращаться?
Дедушка опять задумался.
— По-настоящему, Вася, душа никуда из рая и не девается. Она там постоянно находится.
У Василька от непонимания голова кружилась.
— Но она знает, что с ее уходом отражение умирает?
В дедушкином голосе слышалась ласковая насмешка:
— Как думаешь, почему тебя всякий раз такие мысли не преследуют, когда ты от зеркала отходишь, а? Потому что знаешь, что в тебе заложен бесконечный запас отражений!
— Ну, это пока не умру, — угрюмо сказал Василек.
— Представь, что ты бессмертный.
— А вдруг зеркал не будет, — не сдавался Василек.
— Даже если их не будет, повлияет ли это
Знал же Василек, что дедушку не переспорить.
— Хорошо. Душа знает, что с ее уходом отражение… исчезает?
— Конечно.
— И разве ей не становится его жалко?
— Кто оно такое, чтоб его жалеть! — дедушка даже фыркнул. — Отражение!
— Как кто, это же я! — вскрикнул Василек.
— «Я» — в первую очередь тот, который в зеркало посмотрел, а не тот, кто в нем отразился. С тобой настоящим, то есть с душой, ничегошеньки не произошло и произойти не может, пускай хоть все зеркала пропадут. И главного не забывай… — дедушка лукаво помолчал. — На самом деле никаких зеркал нет. Это мы с тобой в начале разговора придумали, чтобы понятнее было… Не так все просто.
Ночью Василек проснулся. Показалось, дедушка во сне что-то говорил. Василек начал вслушиваться. Слова оказались дождевым накрапом и ветром.
— Не спится, Вася? — спросил вдруг со своего места дедушка.
— Ходил кто-то возле дома, — соврал Василек. — Я спросить хотел… Почему труп в овраге за столько лет не сгнил? И звери его не тронули?
Дедушка будто ждал этого вопроса.
— В тетради все дело. Трупный стих вместо души слабую нежизнь в трупе поддерживал. Вот зверь и боялся, стороной его обходил. Я потому и сжег тетрадь эту поганую сразу. Можешь пойти к овражку, думаю, там уже ничего не осталось.
Ночь только начинала светлеть, окутывая пространство молочной дымкой. Дождь прекратился. Земля, покрытая влажной листвой, скользила под сапогами. Василек сделал несколько шагов и замер. Он не мог вспомнить, какая из дверей вела к обрыву, — все застилал туман, — постоял минуту, прикидывая, не лучше ли вернуться в дом.
— Что, Вася, в Устени искупаться захотел? — во всегдашней своей шутливой манере сказал за спиной дедушка. Ветер на миг сделался тише, и Василек услышал далекий шум реки. — Овраг в другой стороне, где дверь на восток. А ты через северную вышел. Подождем, чуть развиднеется, и вместе овраг поищем… — Дедушка глянул на небо. — Скоро уже.
В лесу туман не висел сплошной стеной, а только стелился под ногами. Василек осторожно ступал, боясь не заметить оврага и свалиться на корень.
Дедушка шел, уверенно раздвигая руками ветки.
— Редко, чтобы те, кто сочиняют, хоть раз про труп не написали. А кто лучше напишет, того книжные умники духовным называют, потому что после смерти такой стих душу заменяет, и пока он существует на бумаге, труп им живет. Это называется творческим бессмертием, но если точно говорить, это — несмертие, и не человека вовсе, а трупа. Почти от всех поэтов трупы остались, стихом одушевленные. Они при жизни умереть боялись и наделали себе таких запасных душ, вроде электрических батареек, а сами того не знают, что они к ним уже никакого отношения не имеют… И что еще опасно, человек, который помногу их стихи читает, мертвой природы набирается и сам начинает жить трупным стихом. Тут самое страшное происходит.