Pasternak
Шрифт:
— Хорошо горит.
— Ацетон, бензин, алюминий, хозяйственное мыло, — равнодушно сказал Любченев.
— Теперь фонд имени Елены Ивановны Рерих можно с полным правом переименовать в «Огни большой Йоги».
Слепец застонал.
— Что с ним? — спросил Любченев. — Умрет?
— Нет, — сказал Льнов. — Просто выглядит херово, но раны не смертельны. Все поверхностные…
— В больницу его везти? — Любченев с сомнением посмотрел на Льнова.
— Оставим. Тут скоро и пожарные будут, и милиция, и «скорая», — он вынес бесчувственного
19
Черный «Вранглер» мягко покачивало на деревенских ухабах. Вот показался знакомый с детства плетень с узорчатой калиткой, еще больше покосившийся за прошедшую зиму.
Льнов прошел через непривычно пустой и тихий двор. Изба, второй год не обновляемая, ветшала. За ставней достал спрятанный ключ, открыл дверь.
— Это я, — громко произнес Льнов с порога.
В избе витал легкий фруктовый аромат. На печке лежала неподвижная бабушка.
— Вот приехал тебя навестить, — сказал Льнов, прикоснулся губами к сморщенной пергаментной щеке. — Соскучилась? Я тоже…
Прибрал стоящую на столе тарелку с нетронутой позеленевшей крупой, вынес на двор и высыпал. Затем сходил в сарай за топором и быстро нарубил щепы. Набрал в колодце воды. Вернувшись в избу, расторопно затопил печь и поставил вариться кашу.
Сам присел рядом и начал неторопливо рассказывать:
— У меня все хорошо, и дома, и на работе, сам здоров и родители не жалуются, кланяться велели тебе, извинялись, что сами приехать не смогли…
В избе потеплело. Из подогревшейся бабушки приятно запахло вишневыми опилками и ягодным сбором.
Льнов вытащил горшок, положил в глиняную миску дымной гречки, залил медом и поставил возле бабушкиной руки.
— Вот, покушай, и я с тобою.
Льнов взял ложку и начал есть из горшка и нахваливать:
— Ох и вкусная у тебя каша. Разве на газовой плите такую приготовить?
Он поднялся.
— Раз ты больше не хочешь кушать, я на стол тарелку поставлю. Устал немного, вот полежу на лавке часок-другой, подремлю, — Льнов улегся на широкую лавку, постелив старый тулуп.
Через несколько минут встал.
— Вот, бабушка, отдохнул, по деревне пройдусь, знакомых навещу, а потом к деду пойду, проведаю его…
Свидловка обезлюдела за последние пятнадцать лет на две трети. Кто помоложе был, переехали в город. Старики умерли. Заселенными оставалось лишь девять дворов.
Льнов заглянул к приятелю Ярославу. Ушел от него совсем мрачный. Ярослав говорил, едва ворочая пьяным языком: «Никто не верит, а я в Медвежьем омуте мостря видел. Мне говорят, что это сом был, а откуда там сому взяться?»
Вернувшись в избу, Льнов перебрал дедовы оружейные запасы. Древний ствол из дамаска по-прежнему впечатлял красотой выделки, но Льнов остановил выбор на обрезе противотанкового ружья, симоновской пятизарядке производства сорок второго года. Дед привез ее с войны,
У Льнова не было опыта охоты на мостря — последнего застрелили больше семидесяти лет назад. Были только рассказы деда Мокара. Прапрадед Льнова вообще ходил на мостря с рогатиной и пищалью.
Льнов, кроме пятизарядки, прихватил двуствольный дробовый самопал. С рогатиной пришлось повозиться. Под крышей дед хранил древки. Наконечник на мостря отдельно лежал в сундуке — мощное обоюдоострое лезвие почти метровой длины подошло бы и для китового гарпуна.
С противотанковым ружьем на одном плече, с рогатиной — на другом Льнов ранним утром зашагал в лес. На поясе в кобуре был самопал, сбоку висел топор. В рюкзаке лежала свежая свиная требуха и мешок из бычьей шкуры.
Лес был тих и благостен. Льнов шел с детства знакомыми тропами. Пришлось лишь сделать небольшую остановку, чтобы подстрелить глухаря. Раненая птица ошалело колотила по земле крыльями. Ей уготовлялась роль приманки.
Льнов вышел к озеру. Ему показалось, что он уже чует горьковатый рыбий смрад, сопутствующий нечисти. Посадив глухаря в мешок из бычьей шкуры, Льнов прикрепил его к сплетенному из толстой лески шпагату, который обернул требухой. Заточенный глухарь всполошился. Забросив ожившую шкуру в воду неподалеку от берега, Льнов стал ждать, когда шум выманит мостря. Озерная гладь долго оставалась неподвижной.
Сжимая рогатину, Льнов высматривал дно. Наконец он увидел его, всплывающего как утопленник.
Почуяв опасность, глухарь отчаянно забился в шкуре. Мострь как омерзительный гигантский пупс подгреб к приманке и перевернулся на спину, чтобы удобнее подъедать снизу шкуру. Слизкое брюхо показалось на поверхности.
Льнов метнул рогатину. Бросок мощного оружия проткнул мостря насквозь и утащил на дно. Держа наготове топор, Льнов прыгнул с берега, погрузившись по пояс в воду.
Древко уходило через раздувшееся грязно-голубое брюхо в озерный песок. Черные внутренности разлезлись и трепыхались. Уродливый младенец с бульдожьими чертами был еще жив и тоже видел Льнова. Из зубастого рта вылетело несколько пузырей, мострь хлопал морщинистыми глазами. Маленькие, со сросшимися пальцами ладони и ступни шевелились как плавники.
Мострь обхватил древко ручками и стал подтягивать себя вверх. Голова его и туловище показались над водой, и вместо пузырей изо рта вырвался пронзительный яростный плач: «Буда!»
Рогатина надежно пригвоздила мостря к озерному дну.
Льнов выбрался на берег, установил ружье в нескольких метрах от мостря, приспособив вместо сошек древесную развилку.
Новое, непристрелянное оружие страшно подвело Льнова. Мощный патрон разорвал мостря в животе пополам и перебил древко — тварь освободилась.