Pasternak
Шрифт:
Льнов стрелял не переставая, в надежде, что тела завалят подходы к двери. Любченев доставал один за другим снаряды и посылал в гущу толпы.
Раздались глухие удары человеческой массы, сотрясающие стены.
— Дверь долго не выдержит! — крикнул Нечаев, взмахивая лопатой, окаймленной сверкающей линией острия.
Цыбашев отпрянул от окна:
— Здесь нельзя оставаться, отсюда некуда отступать. В подвалы нужно уходить… Хотя это только отсрочка, они со временем достанут нас и там.
— Вниз, — коротко
Любченев подхватил свой рюкзачок и побежал вслед за Льновым и Нечаевым.
Когда трое скрылись на лестнице, двинулся священник. Отступив от окна, Цыбашев почти упал и схватился рукой за верстак. Потом, опираясь на его край как на костыль, подволакивая ногу, вышел в коридор и там прислонился к стене. Каждый шаг доставлял ему сильнейшую боль, от которой то и дело мутнело сознание.
По крикам Нечаева он понял, что железная дверь уже начала поддаваться натиску нелюдей. Цыбашев собрал силы и двинулся дальше.
4
Таран из концентрированной мощи тысяч тел упрямо долбил в двери. С каждым ударом крошился обветшалый кирпич в стенах, выталкивая шурупы, на которых держались железные петли.
Цыбашев помутненным взором видел, как мимо него пробежали Льнов и Нечаев, потом вернулись, с натугой волоча вниз по ступеням тяжеленный верстак, чтобы привалить им вход.
В появившуюся щель между стеной и дверью как пауки лезли чьи-то руки, и Нечаев отсекал их лопатой. Льнов вытащил секиру, более действенную в предстоящем рукопашном бою.
Трещины шли по кромке дверного проема. Очередной тяжелый удар обвалил его, и лишенная опоры дверь съехала вниз по крыльцу. Вход перекрывал только лежащий поперек верстак, в который уже уперлись ноги врагов.
Напрасно Нечаев и Льнов сносили головы стоящих по ту сторону верстака. Через минуту они сражались уже с фонтанирующими кровью мертвецами, которых двигала сила напирающих сзади товарищей. Топор и лопата уже не могли до них дотянуться.
Нелюди отодвинули преграду от входа и стали неторопливо расползаться по коридору. Дальше держать оборону на этом участке было невозможно и бессмысленно.
— Льнов, отступаем в подвал! — крикнул Нечаев.
Любченев напоследок послал несколько снарядов в толпу и бросился за Льновым.
На лестнице показался священник. Коридор уже был захвачен врагами, перекрывшими ему путь в подвал. Помещение заполнили черные рериховцы. Слепой сатанист развернулся с вытянутой рукой и как указателем ткнул ею наверх, где стоял Цыбашев. От общего потока, стремящегося к подвалу, отделилась небольшая группа. Нелюди деревянными негнущимися шагами начали подъем по ступеням.
Любченев застыл в дверях, ведущих в подвал. Он уже не мог вести стрельбу так, чтобы случайно не зацепить своих.
Льнов работал секирой, разваливая
Цыбашев понял, что пробиться к остальным у него не хватит сил. Подступала смерть, и ее нужно было встретить достойно.
Нечаев увидел друга:
— Отец Сергий!
— Уходите! — крикнул с лестницы Цыбашев, вытаскивая копия.
— Держись, отец, я сейчас! — крикнул Нечаев. Сжимая в одной руке лопату, а в другой кистень, он бросился в толпу, нанося во все стороны сокрушительные удары.
Так сильна была эта ярость, что вокруг Лехи образовалась пустота, вымощенная истекающими телами. За несколько секунд он совершил, казалось, невозможное, проделав путь от подвала к лестнице. Шипастый шар, врезавшись в слепое лицо сатаниста, высек из него кровавые искры. Свистящие удары лопаты раскроили черепа стоящим на ступенях.
Льнов оглянулся на черный проем подвала:
— Держи вход, Любченев!
Он кинулся на помощь Лехе. Свободное пространство, вырубленное мужеством Нечаева, постепенно затягивало подкреплениями снаружи. Льнов перевел «Хеклер-Кох» на автоматическую стрельбу. Это был последний магазин.
К поредевшим рериховцам присоединились трупно-синие кришнаиты с голыми как бубны черепами. Появились неизвестные Льнову нелюди, в полувоенной форме, с крошечными крестиками на погонах.
Поддавшись магическому обману этого деревянного непротивления врагов, Льнов позволил себе подпустить одного из них слишком близко. Глаза лысой твари вспыхнули болотным огнем, распахнулся рот, проросший узкими, как нити слюны, клыками. Льнов ударил снизу секирой: стальной полумесяц вспорол жилистое горло кришнаитской нечисти.
Священника и рериховцев разделяли две ступени. Цыбашев прыгнул вниз на врагов, метя сразу в двоих. Копия с хрустом пропороли грудины, выдавливая из них кровавые выплески. Все трое упали, скатываясь вниз.
Леха поднял Цыбашева, взвалил бессильное тело на плечо и начал обратный спуск. У входа в подвал раздавались взрывы. Враги пробились уже туда, и Любченеву приходилось тратить драгоценные заряды, неэкономно уничтожая нелюдей по одному.
— Помоги, Льнов, — крикнул Леха, на которого наседали сразу несколько врагов, — отнеси отца в подвал, а я прикрою вас.
Льнов дал последнюю длинную очередь, бросил на пол умолкнувший пистолет-пулемет и, подхватив освободившейся рукой священника, побежал с ним к подвалу. Сзади раздался жуткий вой вступающих в схватку трезвенников.
Любченева уже не было видно — только вражеские спины, исчезающие в подвале. Раздались подряд два взрыва, из черного проема взрывной волной выкинуло кровавый огрызок черепа.
— Не стреляй, — крикнул Льнов, — мы спускаемся! — И, выставив руку с секирой, бросился по лестнице.