Пастораль

Исакова Анна

Надо думать, что читатель ожидает сцены поцелуя или даже аффектированного секса со срыванием одежд и подобающими случаю телодвижениями и звуками. Но все это было бы перебором в час хамсина. Кроме того, с сексом у наших героев все давно было в порядке. Новизна ситуации эту часть взаимоотношений не включала.

— Что это на тебя нашло? — спросил Сирота будущую жену уже вечером, когда они праздновали помолвку в ресторане гостиницы «Царь Давид». Ресторан был дорогой, а его шеф-повара Сирота грозился выгнать уже в первый свой приход сюда, но другие рестораны Иерусалима были,

по его мнению, еще хуже.

— Надоело, — призналась Маша. — Думать об этом надоело. Кроме того, у меня было видение.

— Какое видение? — заинтересовался Сирота.

— Страшное видение, а возможно, еще и вещее, — сказала Маша, подняв палец к потолку и одновременно примеряясь к венскому шницелю невиданных размеров. — И где они берут куриц такого масштаба?

— По-моему, это не курица, а куриный слон, — предположил Сирота. — Индюк то есть. Сколько раз тебе говорил, не бери тут шницель. Кошерный шницель без масла — это не шницель, а черт знает что! Ты никогда не постигнешь тонкости кулинарного искусства, если будешь ориентироваться на израильские рестораны. Тут можно есть только простую и вкусную средиземноморскую пищу или заморские деликатесы. Их они изготавливают по книге.

— У меня богатое воображение, — успокоила его Маша. — Я могу себе представить даже вкус кошатины.

— И какой это вкус?

— Жесткий, сухой, с невыводимой вонью.

Сирота задумался.

— Не помню, — признался он. — Мама говорила, что в блокаду мы их ели. А вкуса я не помню.

Маша поморщилась. Глаза ее погрустнели.

— Роха рассказывала мне о блокаде. Меня-то тогда на свете не было. Она рассказывала о тебе, и было страшно жалко Маркушу, мальчика с вечно больными ушками, продрогшего и никогда не просившего есть. Роха считала, что твое нынешнее обжорство связано с блокадой.

Сирота протестующе поднял руку.

— Знаю, знаю, — кивнула Маша, — со времени отъезда из СССР ты ни разу не съел больше одной порции котлет. Честно говоря, я вообще ни разу не застигла тебя в состоянии маниакального обжорства. Но Роха рассказывала…

— Было дело, — признался Сирота. — Чем это объяснить, я не знаю. Организм требовал, наверное, так.

— Слушай, — сказала Маша, когда они покончили с шоколадным муссом, показавшимся Маше восхитительным, а Сироте отвратительным, поскольку сделан он был на заменителе молока и отдавал лабораторией, — слушай! Теперь, когда я стала женой режиссера, мне полагаются лучшие роли в его фильмах. Таково правило.

— Где ты его вычитала? — подозрительно спросил Сирота.

— Во всех интервью с актрисами и режиссерами.

— Блеф, — мрачно сказал Сирота.

— Не выкручивайся. Я хочу роль Сарры Коппио-Суллам.

— Это не твой образ, — покачал головой Сирота, вытер рот салфеткой и оглянулся. Зал был полупуст, и танцы не намечались.

— Значит, я, по-твоему, Джессика?! Дрянюшка, ничтожество, воровка, неблагодарная дочь и поблядушка!

— В нашей пьесе все идет от обратного. Раз Шекспир наделил Джессику всеми этими качествами, значит, в действительности она благородна, сострадательна, готова пожертвовать своей любовью ради долга

и видит в этой жертве смысл жизни. Именно поэтому ее должна играть ты. Пойми, это единственная маска, которая ничего не скрывает, ничего не объясняет. Джессика — это Роха… и ты. Весь смысл в том, что вы похожи.

— Этого я и боюсь, — задумчиво сказала Маша. — Ты видишь во мне Роху, а я другая. Разве нельзя загримировать какую-нибудь актрису так, чтобы она стала похожей на Роху? Разве нельзя?

— Можно. Если ты на этом настаиваешь, пусть будет по-твоему. Но для меня лично это потеря эмоции, потеря импульса, если хочешь.

— Видишь, — грустно сказала Маша, — значит, ты и вправду решил жениться на собственной маме. Это ужасно, Марк. Это ужасно, плохо и неправильно. В этом все дело, поэтому я не хотела выходить за тебя замуж. Я люблю тебя давно, но я совсем не уверена, что ты любишь именно меня.

— Уверена ли ты в том, что любишь меня, а не мальчика, которого кормили кошачьими котлетами? — насмешливо спросил Сирота.

— Дай мне роль Сарры.

— Нет, — твердо и спокойно сказал Сирота, — Сарра должна петь.

— Я и буду петь.

— В моем фильме все делается профессионально. Ты же не захотела стать профессиональной певицей. Играть Сарру будет известная певица. Сама Мария Каллас не отказалась бы от такой роли.

— Она старуха! — вспыхнула Маша.

— Кто сказал, что Сарра Коппио-Суллам должна в этом фильме быть молодой? — пожал плечами Сирота.

Хамсин сломался, Сирота чувствовал себя свежим и подтянутым. Мир опять стал фокусированным, и в этом фокусе лицо Маши изменилось, потеряло часть былой привлекательности. Тот, кто скажет, что, как всякий Дон Жуан, Сирота потерял интерес к жертве в тот момент, как она перестала быть журавлем в небе, возможно, не ошибется. Сам он так не думал.

— Мазел брохе, — напомнил себе Сирота очень тихо, почти не размыкая губ.

Маша услышала его слова и опустила голову.

— Я освобождаю тебя от обета, — прошептала она.

— Глупости, — засопел Сирота, — просто обед был слишком сытным, а обстановка слишком скучной. И не надо напоминать мне о затее с «Шейлоком», это выводит меня из равновесия!

Читатель подивится, отчего же идея фильма на тему Шейлока стала так раздражать Сироту?

Для того чтобы объяснить, как радостная мысль, превратившаяся постепенно в идею фикс, воплощавшую многие подспудные и откровенные желания и страсти, стала для Сироты чем-то вроде воспоминания о хамсине, нам придется вернуться месяца на два назад, к дате прибытия Сироты в Израиль.

Как мы помним, идея фильма была жестоко отвергнута Маргаритой-Августой Джакомини, но кто она такая, эта одна капля антисемитской крови каких-то Сфорца?!

— Было бы смешно, если бы католическая Италия с ее нелепым Ватиканом и замшелым папой согласилась высмеять себя самое, — сказал Сирота своему другу и советнику, раввину, историку и замечательному человеку, итальянскому еврею Вите-Хаиму Скарамелло, когда, пообедав превосходно поджаренной рыбой, они расположились с бокалами вина над глянцевыми водами высокогорного озера Комо.