Пасынки Гильдии
Шрифт:
– Мы с нею об этом не разговаривали, – уклончиво ответил юноша.
– Странно. Шенги говорил, что ты редкого ума парнишка. Что ж ты так сплоховал?
Редкого ума парнишка молчал, стараясь выразить на физиономии кроткое раскаяние: мол, и впрямь что-то сплоховал…
– И почему же она подарила тебе это? – Лауруш тронул полоску черного бархата.
Рука Дайру дрогнула – так захотелось ему накрыть подарок ладонью. Но юноша сдержался и ответил честно:
– Потому что она моя невеста.
– Ого! Даже
Дайру уже думал об этом крепко и всерьез. Лауруш говорил о вполне реальной опасности. Подгорный Мир, который и без того не был местом для безмятежных прогулок, теперь будет оборачиваться к Дайру оскаленной пастью каждый раз, едва он пересечет Грань. А ведь с ним будут Нургидан и Нитха, которые сейчас наверняка прыгают от счастья, радуются своей победе.
Нет уж, нарыв нужно резать сразу, пока гной не попал в кровь.
Если дразнить смерть, то в одиночку. Рискуя только собой. Здесь и сейчас.
Дайру поднял на Главу Гильдии бестрепетный взгляд:
– Хозяин уже все знает.
– Думаешь, девчонка ему рассказала?
– Нет. Я рассказал. Только что.
Лауруш широко заулыбался:
– Так вот что ты напридумывал? Могу ли я спросить, с чего это пришло в твою гениальную белобрысую голову?
– Я понял это, когда мы ходили ловить гада, промышлявшего «жгучей тиной». А окончательно убедился сегодня, когда ждал аудиенции у короля.
– Интересно, но непонятно. Поподробнее бы…
– Шенги рассказывал про налет на Портовую бухту. Я подумал: когда пираты обстреляли гавань, Хозяин не вмешивался. Склады горят, люди гибнут – Хозяин бездействует. А вот когда Шенги по голове каким-то обломком попало…
– Угу, понял. Увидел, стало быть, любимого ученика без чувств – и озверел… Мальчик, а ты не сообразил, что в гавани дралось много народу и перепало не только Шенги?
– Сообразил. И еще то, что Хозяин мог подоспеть не к самому началу драки. Но этот случай для меня не главный. Главное – часы.
– Какие еще часы?
– Старые. С пастухом и пастушкой. Я был в гостях у Вианни, видел в доме Хозяина, как танцует эта деревянная парочка. И вспомнил, что точь-в-точь такие же часы висят в прихожей у Главы Гильдии. Конечно, часовщик мог сделать одинаковые часы… но чтобы они одинаково разладились? Чтобы фигурки одинаково качались в танце, словно пьяные?
Лауруш перестал улыбаться.
– Часы… Что-нибудь еще?
– Так, мелочи, но они ложатся в общую картину. Когда мы разговаривали о Вианни, я упомянул, что у нее мягкая коса. И в ответ услышал холодное: «Ты и это успел выяснить?» Интонации ревнивца или отца.
– А отцы – самые ревнивцы и есть, – ровно сказал Лауруш. – Вижу, хватит девчонке бегать без присмотра, пора ее запереть.
– А
Лауруш не сразу понял сказанное. А когда понял – задохнулся от гнева.
Дайру сжался, ожидая удара. Но его не последовало.
Человек, сидящий рядом с ним, словно разом постарел. Откинулся к стене, рванул ворот рубахи. С раскаянием Дайру вспомнил, что у Главы Гильдии больное сердце.
– Ты… ублюдок… – тяжело выдохнул Лауруш.
– Семнадцать лет как ублюдок, – спокойно согласился Дайру. – И ничего, живу. Не стоит оскорблять меня, почтенный Лауруш. Меня оскорбляли истинные мастера этого дела, я привык. Налить вина?
– Я сам.
Тяжело поднявшись, Лауруш открыл шкафчик в углу, поставил на стол кувшин и два небольших кубка.
Дайру едва не вскрикнул от радости, увидев, что кубков – два. Этот поединок он выиграл.
Они молча выпили. Потом Лауруш, глядя перед собой, начал негромко:
– Я мальчишкой пас деревенских коз. Одна пропала, я искал ее по горам – и свалился в какую-то расселину. Вылезти сразу не получилось. Кричал, звал на помощь. Измаялся. Хотелось пить. А там по стене потоки воды, только вкус непонятный…
Дайру сидел тихо, боясь даже дыханием напомнить о себе. Он понимал: Лауруш говорит не столько для него, сколько для себя. И опасался спугнуть эту горькую исповедь, этот рассказ о мальчугане, который вдруг стал не таким, как другие деревенские ребятишки, и по малолетству не сумел удержать этого в секрете.
А люди видят опасность в тех, кто на них не похож.
Сначала, пока по деревне всего лишь ходили слухи, мальчишка узнал горечь одиночества: другим детям не велели и близко к нему подходить. Дети, подражая своим отцам и матерям в их враждебности и недоверчивости, швыряли в бывшего приятеля камнями: не приближайся, болотное отродье, колдун!
Прежняя жизнь, такая добрая и мирная, кончилась, но мальчишка еще не понял этого и тянулся за защитой к взгляду матери, ставшему вдруг уклончивым, к широким ладоням отца, которые все чаще тянулись чтобы погладить его по голове – и неуверенно повисали в воздухе.
А враждебность все сгущалась в воздухе, все громче звучал говорок: «Подменыш… Ему Серая Старуха колыбель повернула…»
И близилась, близилась, подошла и стала вплотную страшная ночь: пляска факелов вокруг дома, крики за воротами, белое лицо матери. Родная деревня вдруг обернулась оскаленным чудовищем, взрычала, потребовала крови.
Когда-то мальчуган мог забежать в любой дом – и ему наливали парного козьего молока и сажали со своими огольцами есть свежеиспеченные лепешки. А теперь эти же люди вопили: «Оттащить ублюдка в болото и утопить!.. Нет, сжечь его!.. Нет, руками не трогайте, еще порча перекинется… издали, камнями…»