Пасынки судьбы

Тревор Уильям

Брайди пригласили на танец. Отец, наверное, уже задремал у очага; потихоньку мурлычет приемник, настроенный на «Радио Эйре». Отец прослушал передачи «Вера и порядок», «Ищем таланты». Ковбойский роман Джека Мэталла «Три быстрых всадника» соскользнул с его единственного колена на плиточный пол. Скоро он проснется, внезапно, резко вздрогнув, как это бывает каждый вечер, и забыв, какой нынче день, удивится, что ее нет рядом: обычно она сидит тут же у стола, чинит одежду или моет яйца.

— Пора слушать известия? — автоматически спрашивает он.

Под хрустальным плафоном плавал

туман из пыли и папиросного дыма, зал гудел от топота множества ног, визга и хохота девушек — за неимением кавалера кое-кто танцевал друг с дружкой. Музыка гремела, оркестранты поснимали пиджаки. В быстром темпе они сыграли несколько мелодий из «Большой ярмарки» и более романтично «Все это так просто…». В стремительном темпе прозвучал «Пол Джонс» для танца с обменом партнерами, и Брайди оказалась в паре с юнцом, поведавшим, что он копит деньги и собирается эмигрировать, потому что в Ирландии, по его мнению, все идет к концу.

— Я у дяди живу, на холмах, — говорил он, — вкалываю по четырнадцать часов в сутки, разве это жизнь для молодого парня? — Брайди знала его дядю, каменистое поле которого отделяла от отцовского лишь одна ферма. — Все кишки надорвал, вкалывая на него, — бубнил парень. — Ну скажи мне, Брайди, есть в этом смысл?

В десять часов в зале поднялась кутерьма: появились три пожилых холостяка, они прикатили на велосипедах прямо из пивной Кэри. Холостяки приветствовали танцующих громкими возгласами и свистом. От них несло крепким портером, виски и потом.

Каждую субботу они прибывали сюда точно в этот час; мистер Дуайр, продав им билеты, сложил карточный столик и запер вечернюю выручку в жестяную коробку: больше никто в танцзал не пожалует.

— Как делишки, Брайди? — осведомился один из холостяков, прозванный Выпивохой Игеном.

Второй, Тим Дэли, справился о том же у Патти Бирн.

— Потанцуем? — предложил Мэдж Даудинг Пучеглазый Хорган, тут же прижавшись своим синим пиджаком к ее тонкому платью. А Брайди пошла с Выпивохой Игеном, который сообщил, что она сегодня исключительно хорошо выглядит.

Никогда эти холостяки не женятся, считали девушки, посещавшие танцзал. Они и так уже повенчаны — с портером и виски, с собственной ленью, со старыми мамашами, засевшими там, на холмах, на своих фермах. Длиннорукий танцор не пил, но во всем остальном ничуть от них не отличался: и у него был тот же безнадежно холостяцкий облик, нечто такое чувствовалось в физиономии.

— Здорово! — бормотал Выпивоха Иген, выделывая сложные, путаные па на свой собственный нетрезвый манер. — Здорово пляшешь, Брайди, детка!

— Ты что это делаешь? — прорезался сквозь музыку визгливый голос Мэдж Даудинг. Пучеглазый Хорган сунул два пальца за вырез ее платья на спине и теперь изображал, будто они попали туда случайно. Смутная ухмылка блуждала по его широкому, красному, потному лицу, выпученные глаза — из-за них он и получил свое прозвище — налились кровью.

— С этим типом надо поаккуратней! — выкрикнул Выпивоха Иген, хохоча так, что брызги летели Брайди в лицо. Эйни Макки, танцевавшая поблизости, тоже засмеялась и подмигнула Брайди.

Дэно Райан положил свои палочки и запел. «О,

как я томлюсь по нежным твоим поцелуям, — выводил он негромко и с чувством, — как я хочу тебя обнять…»

Никто в зале не знал имени длиннорукого. Единственной фразой, которую он произносил в этом зале, было приглашение на танец. Это был застенчивый человек, и если он не танцевал, то всегда стоял один в сторонке. А потом уезжал на велосипеде, ни с кем не попрощавшись.

— Кэт сегодня заставит попрыгать этого дяденьку! — сказал Тим Дэли, танцуя с Патти Бирн; живость, с которой Кэт отплясывала вальс и фокстрот, была всеми замечена.

— «Я думаю лишь о тебе, — пел Дэно Райан, — я только хочу, я только хочу, чтобы ты была рядом…»

Дэно Райан, вот он, пожалуй, подошел бы, часто думала Брайди, он не похож на других холостяков; какой-то он одинокий, словно устал жить сам по себе. Эта мысль, что Дэно Райан подошел бы ей, возникала у Брайди каждую субботу, да и на неделе она продолжала об этом размышлять. Дэно Райан подошел бы, потому что — Брайди это чувствовала — согласился бы поселиться на ферме вместе с ее отцом-инвалидом. Жить втроем не дороже, чем вдвоем, а что до самого Дэно Райана, то хоть он и потеряет жалованье дорожного рабочего, зато выгадает на плате за квартиру. Однажды после танцев Брайди придумала, будто проколота шина на заднем колесе ее велосипеда, и Дэно возился с колесом, пока мистер Мэлони и мистер Суэнтон ждали его в машине. Он подкачал шину автомобильным насосом и сказал, что, надо полагать, она продержится.

Всем в танцзале было известно, что Брайди питает сильные надежды по поводу Дэно Райана. Однако известно было и то, что Дэно Райан прочно утвердился в своей колее, в том образе жизни, что ведет уже несколько лет. Он квартировал у вдовы, миссис Гриффин, которая жила со своим умственно отсталым сыном в коттедже на окраине. Говорили, что Дэно добр к больному мальчику, приносит ему сласти и катает на раме велосипеда. Часа два в неделю Дэно проводил в церкви Пресвятой Богородицы, он хранил неизменную верность своему работодателю мистеру Дуайру. Дэно выступал еще в двух сельских танцзалах мистера Дуайра и отказывался от приглашений играть в городском, более шикарном зале, хотя тот был близко да и платили там побольше. Но ведь мистер Дуайр открыл Дэно Райана, и Дэно никогда этого не забывал, как, впрочем, и мистер Мэлони с мистером Суэнтоном — они тоже были открыты мистером Дуайром.

— Может, возьмем лимонаду, — предложил Выпивоха Иген, — и пачку печенья, а, Брайди?

В «Романтике» никогда не торговали спиртным, поскольку зал не имел лицензии на его продажу: возбуждающие средства здесь не требовались. Мистер Дуайр сознательно не выправлял лицензий для своих танцевальных заведений, будучи убежден, что романтика и алкоголь — товары несовместимые, тем более в приличном и благородном танцзале. Позади стульев, где сидели девушки, толстенькая миссис Дуайр обслуживала желающих лимонадом в бутылках с соломинками, печеньем и хрустящими хлебцами. Торгуя, она говорила без умолку, главным образом о своих индюшках. Однажды она призналась Брайди, что индюшки для нее все равно что дети.