Пасынки

Горелик Елена Валериевна

— Госпожа, прошу вас, — он указал на альвийку. — Подойдите и назовитесь. Кто таковы, куда и зачем едете.

Женщина была ослепительно красива и ступала так, словно не в придорожном кабаке дело происходило, а во дворце. От неё исходил несильный, но различимый запах — прелая листва, порох, дым, конский пот. Может, и успела, когда устраивались на ночлег, отдать одёжку кабатчиковой жене в стирку, не то несло бы от неё, как от солдата в походе. Одёжка, к слову, потрёпанная. Однако держалась альвийка прямо-таки царицей. Стало понятно, отчего Кшиштоф сразу признал в ней родовитую

даму. От иных людей явственно веяло властностью, уверенностью в том, что любой их приказ будет выполнен. Таков был Пётр Алексеевич. А у этой дамы властность была словно весенний родник, текущий под мутной снежной коркой. Вроде не видать, а имеется. И кабы ног не промочить, неосторожно ступивши. Враз накатило странное чувство — будто никак не возможно сидеть в присутствии этой дамы. Надобно встать и поклониться.

«Ну, уж нет! Я тут начальство!»

Мгновенная вспышка гнева улеглась так же быстро, но она помогла справиться с наваждением. Полковник успел заметить, как в зелёных глазах красавицы промелькнуло нечто вроде удивления.

— Раннэиль, княжна Таннарил, — хрустальным голоском проговорила она, чуть склонив голову перед представителем власти. — А это моя свита. Мы идём под руку императора российского.

Свита, значит. Вот эти пять разбойных морд и девчонка с длинной косой — её свита.

— Рассказывайте, княжна, — он хмуро взглянул на альвийку, уже догадываясь, что услышит.

— Мой рассказ будет коротким, господин офицер, — остроухая красотка снова кивнула — оказала, дескать, великую честь. — Мы завтракали, никого не трогали, а этот господин в красном набросился на нас с обвинениями. Я заявила, что не знаю его и не понимаю, о чём он говорит, предложила успокоиться. Но этот господин стал подстрекать окружающих напасть на нас, ударил почтенного хозяина этого дома и, наконец, взялся за оружие… Мы всего лишь защищались, господин офицер.

— Полковник Новиков, — сообразив, что даме неизвестен его чин, он представился. — Может, я не разбираюсь в альвах, княжна, но неплохо разбираюсь в солдатах. Ваши молодцы могли бы утихомирить всех и без разгрома.

— Ах, господин полковник, — альвийка виновато улыбнулась и потупила глазки. — Они могли бы сделать это до того, как мы пустились в путь, полный опасностей. Более месяца мы ночевали в лесу, на голой земле, а ведь сейчас не лето. Мы мёрзли и страдали от голода, стараясь добраться до России незамеченными. Потому неудивительно, что мои воины ослабели.

Голосок-то какой нежный. Прямо ангельский. Но не верится что-то. Рожи у её гвардейцев и впрямь разбойничьи. Видать, и вправду натерпелись они по пути, да только не в слабости дело. Побезобразничать захотелось, коль случай выпал, вот и разнесли поляку заведение. Всё равно, мол, немец виновен, не им платить.

— А ты что скажешь, человек проезжий?

Раз уж речь зашла о немце, пусть и он слово скажет. Хоть и досталось ему, шатается, будто пьяный. Если бы слуга не держал, пришлось бы на лавке сидеть.

— Ты тут раньше меня. Имя этого господина записал? — это уже «чернильной душонке».

— Крейц, господин полковник. Зигмунд Крейц, — негромко подсказал провинциальный секретарь [9] .

— Фон

Крейц, с вашего позволения, — процедил саксонец, ощупывая собственную челюсть. Говорить ему было трудненько: крепкие же кулаки у альвов. — С тех самых пор, как эта нечисть остроухая угробила моего брата.

— Это сделала княжна Таннарил? Есть свидетели?

— Нет, то была не она. Но какая разница, господин полковник? Все они одинаковы.

9

Согласно табели о рангах — 13 гражданский чин.

— За шпагу хватался?

— Было дело, господин полковник, — саксонец потупился: отпираться при таком количестве свидетелей было бы глупо.

— Вот ты за разорение и заплатишь.

— Это уж вряд ли, — невесело хмыкнул проезжий.

— Что, денег нет?

— Откуда ж им взяться, господин полковник, если эти… — ненавидящий взгляд в сторону альвийки, — не только убили брата моего, но и имение дымом развеяли? Ничего не осталось. Решил податься на службу к императору Петеру, а тут опять…эти.

— «Эти, эти», — передразнил его полковник, которому вся эта история успела изрядно надоесть. — За буйство штраф уплатишь, коли ума не хватило шпагу свою в ножнах держать. Лошадь, сбруя — что там при тебе есть? Оставишь здесь.

— А как же… как же я, пешком в Петербург пойду, что ли, господин полковник? — возопил саксонец. То есть, попытался возопить. Разбитая рожа сразу напомнила о себе. — Что же мне делать?

— Кругом — и марш, — ощерился полковник. — Застава недалеко, Курляндия не за горами, дойдёшь. Буянов и дураков у нас самих вдосталь, немецкие не надобны.

Саксонец, разумеется, кричал о несправедливости, но полковник уже твёрдо решил, что не впустит его в Россию. Натерпелся в своё время от таких, кому офицерский шарф едино за немецкое имя давали. А ко всему привыкший провинциальный секретарь, невзирая на шум, дотошно заносил на листы решение полковника: штраф взыскать, из пределов Российской империи выслать. С местного дурачья тоже денежку стряхнул, чтоб неповадно было за заезжими дураками глупости повторять и в драки ввязываться. А вот альвы… Ну, не понравились они ему. Немцы-то, вот они, как на ладони, а эти себе на уме. Вроде бы тихие, смирные, говорят ласково, даже винятся, а всё равно чувствуешь — не о том они думают.

Полковнику страсть как хотелось и с них штраф стянуть, за учинённое безобразие. Да вот беда, зацепиться не за что. Кругом чисты выходят, да ещё по манифесту государеву явились, да ещё княжна. А ну как пожалуется? Бабьё родовитое, оно всё одинаково, хоть с круглыми ушами, хоть с острыми.

Саксонец, ругаясь, уплёлся в сторону заставы, поддерживаемый слугой и без особого вежества провожаемый двумя солдатами. Прочих полковник разогнал по комнатам, повелев дожидаться его окончательного решения. Плохо здесь без судейского чина. Сколько писано про то за два года, сколько бумаги изведено, а не шлют пока. Секретарь — не та шишка, чтобы дела разбирать. Всё самому приходится делать.