Patrida

Файнберг Владимир Львович

— Да. Тоже этим переболел.

— Нет, не можешь понять, fanciullo, какая трагедия для нас, людей Запада. Не смогли построить социализм, настоящий. Все-таки вы имели эту возможность. Потеряли. Это она, Евгения Владимировна, сказала, чтоб учила русский в университете. Я узнала Герцена, Бакунина, Ленина. Читала ваших писателей. Мой самый близкий — Маяковский. Когда прочитала в твоей книге, что знал его мать, стала потрясена. Кажется, Маяковский был очень давно, правда? Почему перестал есть? Хочешь, сделаю новый кофе, этот уже холодный.

— Нет. Спасибо, Лючия. Что сейчас с Евгенией Владимировной?

—

Сейчас умерла. В тот же год, когда мои родители погибли в катастрофе.

— А твой муж?

— Caro mio, не хочу про это. Но один раз и навсегда знай: он грек с этого острова. Сейчас в Нью–Йорке. Имеет другую женщину, детей. Мой отец и он были компаньонами. Мой отель, и ферма, и эта вилла — все построено на деньги моего отца. Только яхта мужа, подарил на свадьбу. Он много летал в Америку, в Африку. Никогда не обманывал, говорил мне про свои романы, показывал фото мулаток, или как плавает в бассейне с негритянками. Голыми. И я прогнала его. Просто прогнала.

— Он сумасшедший, — перебил Артур. — Изменять тебе мог только сумасшедший.

— Почему? Любит только себя. Свои капризы. Очень богатый. Был счастлив, когда поломался Советский Союз.

— Так это все недавно?

— После катастрофы с родителями. Смерть Евгении Владимировны. Катастрофа с мужем. Катастрофа с идеей коммунизма. Я осталась одна здесь на острове, среди чужих людей. Вот ты знаешь все. А теперь я хочу спать, если можно. — Она выключила торшер.

Артур обнял Лючию, снял с затылка черепаховый гребень, распустил её волосы.

— Нет. Не трогай. Не хочу, чтоб всегда спали вместе, fanciullo. — Она подняла Артура с постели, поцеловала, и, пока он собирал в темноте разбросанную одежду, стала стягивать с себя свитер. — Умный, должен понимать. Не хочу, чтоб привык ко мне. Иди к себе. Тоже спи. Потому что потом тебе нужно делать своё дело, — у неё уже заплетался язык.

Он вышел, открыл дверь в свою комнату, зажмурился. Солнечное утро было в разгаре.

Артур надел тренировочный костюм. Увидел в раскрытом секретере свою папку, листы рукописи. Но сейчас браться за авторучку не было ни сил, ни желания.

Переполненный тем, что случилось за эту новогоднюю ночь, не смог заставить себя и лечь спать, хотя спать захотелось снова. Вспомнил, что в гостиной остались подаренные Лючией удилище, снасти, решил пойти попробовать половить рыбу. Но сначала нужно было раздобыть какую-нибудь наживку, хоть мидий.

Артур подошёл к стеклянной двери, дёрнул за ручку. Дверь была заперта Лючией, о чём он успел забыть.

«Вот так тебя, Артур Крамер, приучают к свободе», — подумал он, взял из сумки пакет с бритвенными принадлежностями и пошёл вниз, в ванную.

РОССИЯ

Жаркое летнее утро.

Слепит солнце. Слепит быстрый бег реки. Вся она — глубокие заводи и мелкие песчаные перекаты.

На перекате иду по щиколотку среди прозрачных журчащих струй. Под ними сизые, продолговатые раковины — перловицы. Их сотни, тысячи.

Здесь, на русском Севере, исстари добывали жемчуг, перлы.

Это место заповедное. О нём мне рассказал лесник, у которого я живу в домике среди соснового бора.

Раковин много, ступить некуда, можно поранить босые ноги.

Лежу на перекате в плавках среди звенящих струй, окружённый сонмом перловиц. Над головой — ни облачка. Нежно–голубое небо, расчерченное стрижами.

Быть частью этой чистоты и свежести, видеть, что вокруг сокровища. И не желать их иметь…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Поклянись мне! — сказала Лючия как-то вечером, когда они вернулись после визита к Фанасису и Маго.

— В чём?

Она достала из ящика рабочего стола дубликаты ключей от парадного, от его комнаты и от двери, ведущей на терраску.

— Ты не знаешь, что тогда думала. Пришла за тобой, а тебя нет.

— Клясться Господь не велит, — улыбнулся Артур. — Достаточно моего слова.

— Должен спать. Утром работать. И ещё помни, обещал Маго завтра лечить какого-то Яниса. Невероятно. Как ты лечишь?

— Не так, как ты, — улыбнулся Артур.

Он ушёл к себе, постелился, лёг, погасил свет. Никак не мог забыться, уснуть. Дверь приоткрылась, Лючия проскользнула в комнату, склонилась над ним, поцеловала.

— Завтра обещал начать делать своё дело, да?

— Да, — шепнул Артур.

— Теперь будешь спать? Ещё помни — днём должны ехать встречать корабль. Помнишь?

— Да, корабль… — Сон неодолимо наваливался на Артура.

… «Мама! Не смог работать. Пошёл половить рыбу. Если встать лицом к морю, пойду на разведку направо до ближайшего мыса. К двенадцати вернусь. Не беспокойся. Доброе утро!»

Артур стоял на оконечности высокого каменистого мыса с удилищем в руках, глядел на поплавок и думал о том, что Лючия ещё не скоро прочтёт эту записку, оставленную им на застланной постели. Она вставала поздно, в начале одиннадцатого, спускалась в ванную комнату, не менее получаса плескалась там, тщательно причёсывалась. Яркая по природе, не пользовалась косметикой. Капля духов с горьковатым запахом — и все.

После завтрака, состоящего из бокала апельсинового сока, чашки кофе и поджаренного в тостере ломтика хлеба, шла в свою рабочую комнату, включала автоответчик, хмуро прослушивала накопившиеся телефонные сообщения. Обычно звонил Филипп с фермы, или служащая банка, или клиенты из Англии, Германии, Соединённых Штатов, желающие заранее зарезервировать себе номер в отеле на какой-либо из летних месяцев.

В отличие от таинственной жизни в ванной, её занятия за рабочим столом были доступны взору Артура, и сейчас он вновь представлял себе, как она вносит в толстую алфавитную книгу или в компьютер фамилии клиентов, подписывает счета, какие-то другие бумаги. И хотя Лючия делала все это с досадой, безрадостно, словно отбывая повинность, уютом и надёжностью веяло от её позы — закинув ногу на ногу в тончайших чулках (она почему-то терпеть не могла колготки), всегда в новой блузке или каждый раз в другом платье, сидит, подперев одной рукой висок, в другой — авторучка.