Патриот
Шрифт:
– Я тебе не кролик. Слушай дальше. Эти телогрейки мы не пустим в продажу. Мы проведём полевые испытания. Сделаем рекламный ролик. Надо найти спецов по ножевому бою и драках на палках. Мы оденем каскадёров в наши телаги. Будем кинжалами бить, цепями и дубинами. Я сам буду бить, лично. Камнями кидать. Потом – снимем с людей, положим в ряд на землю, проедем танком и грузовиком. А потом – расстреляем! Одновременно – из «калашникова», М-16 и «узи». И слоган будет: «От пули не защищает. От остального – может». Не главный слоган, но – один из… Что?
– Ничего.
– Нет,
– Я не участвую. Я резко против. Я ненавижу эти телогрейки и видеть их не хочу. Это всё, Сергей. Всё.
Сильный шум в ушах.
Меняется давление, вечером будет дождь.
Цветные пятна перед глазами. Прозрачный, упругий свет полуденного солнца валит через огромные, не слишком чистые окна кабинета.
Красные телогрейки, жёлтые, чёрные.
Серое лицо, серые глаза, серая рубаха последнего товарища.
Его зовут Саша Горохов. У него простой и ясный практический ум, и он очень верный. Если бы хотел, давно бы предал или сбежал. Но не предал.
Внутри, где-то в горле или немного ниже, возникает гадкое, микстурное ощущение, известное как «укол стыда».
«Зря я на него накричал, – думает Знаев, сглатывая слюну досады. – Нахамил, унизил. “Смотри в глаза…” А ему скоро пятьдесят, он отец двоих детей. А я с ним – как с мальчишкой».
Шесть разноцветных телогреек лежат на широком столе. Из каждой пары одна – маленькая, детская; вторая – взрослого 50-го размера. Пластиковые пуговицы приятно переливаются. Рукава и воротники простёганы тройным швом.
Но в целом – Горохов прав – они выглядят уродливо.
«Ну и что? – возражает Знаев сам себе. – Они проделали долгий путь. Они лежали спрессованными в тюке. Расправим, обомнём! Будут красивые, как тульские пряники…»
За его спиной – огромное окно, прозрачное с одной стороны. Сделав шаг, можно обозреть весь торговый зал, шевеление толпы покупателей-пигмеев.
Не потому пигмеев, что ничтожны, а потому, что взгляд с высоты, из большого кабинета, заставленного тяжёлой кожаной мебелью, любого обращает в пигмея.
Когда здание дало осадку, стекло треснуло. Хозяин кабинета, бывший банкир Сергей Витальевич Знаев, сам заклеил его скотчем.
То была – как догадался хозяин в тот момент – символическая трещина, указующая.
Всё треснуло, расползлось, просело.
Возьми весь скотч, какой есть, и попробуй: заклей дыры и прорехи, собери рассыпанное, почини сломанное.
Сначала – себя самого. Мужчину сорока восьми лет, без признаков живота и лысины, наполовину рыжего, наполовину седого, тёртого, жилистого, расчётливого, азартного, безошибочного – да вдруг сотворившего все ошибки разом.
Потом – его семью, с блеском задуманную и воплощённую мечту о доме-гнезде, мечту, реализованную и избытую в жалких три года; тоску по единственному сыну; путаницу любовей, обид, обожания и отчаяния, всю эту обязательную программу мужчины-самца-родителя-продолжателя, то ли недовыполненную, то ли перевыполненную, никогда не поймёшь.
Потом – его труд, его хлеб, его способ заработка. Финансовый
Потом, наконец, его безумную идею. Магазин. Национальный антикризисный гипермаркет. Проживший, увы, всего семь лет – если считать от момента появления сырой идеи, от воображённых, нафантазированных красных букв в чёрном небе.
«Готовься к войне».
И до сегодняшнего дня.
– Алекс, – позвал он. – Ты прав. Меня опять понесло. Я орал и ругался. Я мудак конченый. Прости.
Горохов молчал, смотрел в треснувшее стекло.
– Ты не обязан заниматься телогрейками, – добавил Знаев после небольшого дипломатичного молчания. – И вообще… Если устал… или… ну… боишься – уходи. Я пойму.
– Я не трюмная крыса, – ответил Горохов. – Я не побегу с корабля.
– Мы не крысы, – сказал Знаев. – Мы музыканты. «Титаник» тонет, а мы – сидим на палубе и играем на виолончелях.
Горохов скупо улыбнулся и ловким жестом, отработанным за четверть века канцелярской практики, достал из кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и подсунул авторучку:
– Распишись. Я возьму денег из кассы. Надо заплатить пожарникам штраф. Оказывается, все решётки на первом этаже должны открываться. Чтоб, значит, в случае возгорания выпрыгивать…
– Подожди выпрыгивать, – сказал Знаев и в свою очередь пододвинул к Горохову планшет (с лопнувшим тоже стеклом). – Посмотри.
Горохов надел очки и наклонил маленькую коротко стриженную голову.
С экрана смотрел сосредоточенный вихрастый мальчик.
– Это ты?
– Тут мне восемь лет. Тут – двенадцать. А это – старшие классы…
Горохов весело рассмеялся, и стыд перестал беспокоить бывшего банкира.
– Тощий, из штанов вырос, – потешаясь, сказал Горохов. – А уши-то, уши! Торчат, как у оленя!
– Олень – это грубое оскорбление.
– А почему сейчас не торчат?
– Торчат так же. Шея стала толще, из-за этого уши кажутся меньше.
Смех перешёл в сердечное хихиканье.
– Извини, Серёжа… В школе, наверное, ты из-за этих ушей страдал немало.
– В школе, – сурово ответил Знаев, – я был крутым парнем. Первым гитаристом. Но вот этого школьного пиджака я не помню. Я вообще не помню этих фотографий. Их прислали сегодня утром. По электронной почте. Женщина. Зовут Вероника. Кто такая – непонятно. Просит о встрече.