Паутина
Шрифт:
Вот теперь-то все прояснилось, тысячи мелких деталей внезапно объединились и придали картине смысл. Поразительное открытие принесло с собой и нечто иное — ощущение родственности душ. Я вспомнила себя в тот злополучный первый семестр, когда оборвалась последняя слабая связь с домом, где я никогда не чувствовала себя своей. Утрата, постигшая Ребекку, точно так же оставила ее без поддержки и помощи.
— Она высказалась, — продолжала Патриция, — и будто изгнала из себя бесов прошлого. И довольно быстро вновь стала такой, какой была раньше, по крайней мере внешне. А вскоре случилось еще кое-что. Эта история тянулась несколько месяцев, но никто из нас ничего не знал, зато юристы, финансисты и еще бог знает кто вовсю работали за закрытыми дверями. Я сама впервые услышала об этом, когда меня вновь вызвали в кабинет начальника.
— Как это? Она ведь получила срок за убийство — разве она могла быть наследницей?
— И я о том же подумала. Но не забывайте, что ее дело было особым, исключительным. Когда она убила девочку, то по возрасту не могла быть привлечена к уголовной ответственности, к тому же в законодательстве существует столько лазеек. А в распоряжении богатого бизнесмена, такого, как ее папаша, тьма-тьмущая юристов, им ничего не стоит камня на камне не оставить от закона. Однако же и препон, видно, оказалось немало, потому завещание и объявили не сразу. Но в конце концов наследство она получила, не сомневайтесь. В представлении большинства людей это гигантская сумма, больше миллиона фунтов, — тем более почти двадцать лет назад. На свободе Ребекку ждала роскошная жизнь. Трудно было понять, как она восприняла эту новость. Как я уже говорила, она снова стала такой же скрытной, какой была поначалу. Но вряд ли она скакала от радости, услышав о наследстве. По-моему, деньги не имели для нее большого значения. В одном я была абсолютно уверена: выйдя на волю, она не станет ими сорить. После первого же разговора с ней вы бы поняли, что она будет вести тихую, спокойную жизнь… она не из тех, кто жаждет привлекать к себе внимание, да и глупой она ни в коей мере не была. Она отлично понимала, как сильно ненавидят ее окружающие. Если бы после освобождения ее опознали, для нее это стало бы настоящей бедой.Конечно, она очень сильно изменилась с того времени, когда были сделаны те знаменитые снимки, что появились в газетах, но…
Патриция вдруг умолкла, и в ее молчании мне почудилась неловкость, словно до нее вдруг дошло, что она проговорилась о чем-то крайне важном.
— Ну, вот и все, — произнесла она нарочито деловым тоном, — что я о ней знаю. Надеюсь, это поможет вам.
Я поблагодарила ее, и мы распрощались. А потом я пошла на кухню и закурила, делая частые глубокие затяжки, словно с помощью самогипноза возвращала себя в реальность.
Поразительно, как неразборчивая картина стала вдруг совершенно ясной и понятной после телефонного разговора с Патрицией Маккензи. Я бы даже сказала — слишком понятной. Я сидела на кухне, залитой солнечным светом, стараясь вникнуть в суть отношений Ребекки с приемным отцом, казавшихся мне в полном смысле слова трагедийными. Два человека, испуганных и невообразимо одиноких, стараются показать окружающим, как они счастливы, сознавая, что эта иллюзия никогда не превратится в реальность. Два человека, у которых не было ровным счетом ничего общего, кроме полного одиночества…
Однако что-то еще брезжило в глубине сознания, какое-то неясное смятение, которое с минуты на минуту становилось сильнее. Мне казалось, что я упустила из виду что-то очень важное, а потом спохватилась — но не могла решить, что именно это могло быть. Я пыталась сосредоточиться, но ответ ускользал, как решение трудной задачи. В итоге я больше ни о чем не могла думать — сейчас самым главным было сформулировать, что же я упустила.
И ответ пришел. Увядшая женщина средних лет, которая четыре месяца назад приветствовала нас на пороге своего дома серым промозглым мартовским днем…
— Вас действительно заинтересовал этот дом? — спросила она, и в ее голосе звучала не надежда агента по продаже недвижимости, а с трудом скрываемое отчаяние. — Места здесь замечательные…
Невообразимо, фантастически низкая цена за такой дом — сущий подарок для молодой семьи. Такое предложение возможно, только если ты стремишься продать дом как можно быстрее. Только если необходимо как можно быстрее получить деньги, чтобы перебраться в другое место…
Но у Ребекки не
Может, к тому времени она уже все потратила? Нет, исключено. Не стала бы Ребекка Фишер, какой она жила в моих представлениях, швыряться деньгами, выйдя через двенадцать лет из тюрьмы на свободу. Такое иногда случается со счастливчиками, выигравшими в лотерею, время от времени газеты пишут о том, как спускаются подобные суммы даже и за более короткое время…
Но я была больше чем уверена, что с Ребеккой такое случиться не могло. Практичная, очень осторожная, обладающая к тому же обостренным чувством самосохранения, она наверняка понимала, что ей надо вести себя тихо и неприметно. Я силилась представить себе ее тратящей тысячи фунтов в элитных бутиках на глазах у удивленных продавцов и покупателей. Их взгляды неизбежно останавливались бы на ее лице, затем внимание привлек бы ее возраст, ее северный акцент… «Она отлично понимала, как сильно ненавидят ее окружающие, — вспомнила я слова Патриции Маккензи. — Если бы после освобождения ее опознали, для нее это стало бы настоящей бедой…»
У меня в голове снова все перемешалось, и то, что казалось незыблемо верным, вдруг стало сомнительным. Действительно ли Ребекка Фишер и Джералдина Хьюз — одно и то же лицо? В памяти всплыли другие слова Патриции Маккензи: «Конечно, она очень сильно изменилась с того времени, когда были сделаны те знаменитые снимки, что появились в газетах, но…» И Патриция оборвала себя, будто поняв, что сказала то, чего говорить не следовало.
Однако сходство Джералдины Хьюз с десятилетней Ребеккой на снимке действительно было заметно.Не настолько явное, чтобы бросаться в глаза, но если вам известно, что перед вами Ребекка, то сходство несомненно. Маленькая, изящная голубоглазая блондинка с тонкими чертами лица, а любые изменения легко объяснить влиянием времени. Да и кто в сорок три года выглядит так же, как в десять?
Она, разумеется, могла измениться и после освобождения. Возможно, в тюрьме она набрала лишний вес, а на свободе снова похудела. Или, например, в тюрьме красила волосы, а затем вернула им естественный цвет. Все, внушала я себе, все возможно…
Вполне логично. Единственная проблема — что я сама себе не верила. Если внешность Ребекки изменилась, то в ее интересах было сохранитьперемены. Даже если для этого пришлось бы безостановочно жевать, набирая вес, и всю оставшуюся жизнь красить волосы в уродующий ее цвет. Для скандально известных людей — а именно такой и была Ребекка — анонимность имеет первостепенное значение. И возможность опознания для них страшнее всего.
Ребекка была богатой женщиной — и выглядела совсем не так, как на фотографии.
Джералдина отчаянно нуждалась в деньгах — и у нее было несомненное сходство с фотографией.
Из этого следует: между ними нет ничего общего.
Казалось бы, вывод нелепый. Если Джералдина — неРебекка, то чем объяснить, что ее вынудили бросить свой дом? Почему кому-то так не терпелось избавиться от нее, что ей выбили стекла, ее осыпали угрозами, убили ее собаку? Я вспомнила письмо, найденное в гостевой комнате, вспомнила страх, которым была пропитана каждая строчка этого второпях написанного письма. Джералдина боялась за свою жизнь, чувствовала постоянно нарастающую опасность, неделя за неделей…
И еще кое-что. Если Джералдина не былаРебеккой — значит, мистер Уиллер не имел никаких контактов с Ребеккой, а просто был близким другом безобидной женщины средних лет, неизвестно как ставшей жертвой ужасной ошибки. И то, что он вставал на ее защиту, искренне заботился о ней, даже пришел в ярость при нашей встрече, — все это абсолютно нормально. Карл, Петра или Лиз повели бы себя точно так же, нуждайся в защите я.Выходит, у ветеринара нет ни малейших оснований мстить за нее мне,а у меня нет оснований считать его способным на такие дикие поступки. Я вспомнила о пропавшей книге и папке — о вещах, которые для приятеля Джералдины не имели ценности…