Пауза
Шрифт:
— Я слышал, — возразил Джоханнисон. — А ты, Мерси?
— Я тоже помню, — ответила Мерседес.
— Вы пропущены не без причины, — сказал гость, — и еще свыше сотни других, мужчин и женщин, по всему миру.
— Никакой радиоактивности, — прошептал Джоханнисон. — Навсегда?
— На пять ваших лет. Это пауза, и ничего больше. Просто пауза, назовем ее периодом анестезии, чтобы прооперировать расу без угрозы преждевременной
— Работа немаленькая. Нам потребовалось пятьдесят лет, чтобы дойти до нынешнего состояния. Почему бы просто не восстановить знания? Вы ведь можете это?
— Операция, — ответил гость, — будет серьезной. Потребуются десятилетия, чтобы убедиться, что не возникли осложнения. Поэтому мы специально хотим, чтобы обучение заново шло медленно.
Джоханнисон сказал:
— Как мы узнаем, что время пришло? Когда операция кончится?
Гость улыбнулся.
— Когда время придет, узнаете. Будьте в этом уверены.
— Да, дьявольски трудная задача — ждать пять лет, пока у тебя в голове прозвенит гонг. А если это время так и не наступит? Если ваша операция не удастся?
Гость серьезно ответил:
— Будем надеяться на ее удачу.
— Но что если нет? Нельзя ли временно очистить и нашу память? Чтобы мы нормально прожили это время.
— Нет. Простите. Ваша память мне нужна нетронутой. Если операция не удастся, если лекарство не подействует, мне понадобится небольшой резервуар нормальных, нетронутых сознаний, чтобы вырастить на этой планете новое население, к которому можно будет применить другое средство. Любой ценой ваш вид должен быть сохранен. Вы слишком ценны для нас. Именно поэтому я трачу столько времени, объясняя вам ситуацию. Если бы я оставил вас в таком состоянии, в котором вы были час назад, пять дней, не говоря уже о пяти годах, полностью вас бы уничтожили.
И не говоря больше ни слова, он исчез.
Мерседес приготовила ужин, и они сидели за столом, как в самый обычный день.
Джоханнисон сказал:
— Это правда? На самом деле было?
— Я тоже видела, — ответила Мерседес. — И слышала.
— Я просмотрел свои книги. Все изменились. Когда эта… пауза кончится, нам придется
— Алекс, — робко сказала Мерседес, — может, он и раньше приходил на Землю и говорил с людьми. Он прожил тысячи и тысячи наших лет. Может, этот тот, кого так давно считают…
Джоханнисон посмотрел на нее.
— Богом? Это ты хочешь сказать? Откуда мне знать? Знаю только, что они гораздо развитее нас и что он лечит нас от болезни.
Мерседес сказала:
— Я думаю о нем как о враче или о том, что эквивалентно врачу в его обществе.
— Врач? Он все время повторял, что трудно установить коммуникацию. А какой врач не может общаться со своими пациентами? Ветеринар! Врач животных!
Он оттолкнул тарелку.
Его жена сказала:
— Даже и так. Если он положит конец войне…
— Зачем ему это? Что мы для него? Мы животные. Мы для него животные. Буквально. Он почти так и сказал. Когда я спросил его, откуда он, он сказал, что не со «двора». Поняла? Скотный двор. Потом он поправился на вселенную. Он не из вселенной. Трудности в коммуникации выдали его. Он использовал свою концепцию вселенной, привычную ему, а не нашу. Итак, вселенная — скотный двор, а мы лошади, цыплята, овцы. Выбирай сама.
Мерседес негромко сказала:
— Господь мой пастырь. Я не хочу…
— Прекрати, Мерси. Это метафора, а здесь реальность. Если он пастух, то мы овцы со странным неестественным желанием или способностью убивать друг друга. Зачем нас останавливать?
— Он сказал…
— Я знаю, что он сказал. Он сказал, что у нас большие возможности. Мы очень ценны. Верно?
— Да.
— Но каковы возможности, какова ценность овец для пастуха? Овцы этого не знают. Не могут знать. Может, если бы знали, предпочли бы жить сами по себе. Рискнули бы встречей с волками.
Мерседес беспомощно смотрела на него.
Джоханнисон воскликнул:
— Вот что я спрашиваю себя! Куда мы идем? Куда? Знают ли это овцы? Знаем ли мы? Можем ли знать?
Они сидели и смотрели на свои нетронутые тарелки.
Снаружи доносился шум машин и крики играющих детей. Приближалась ночь, постепенно совсем стемнело.