Павильон
Шрифт:
– Дорогая, я услышала голоса… О! – Она осеклась.
Мистер Блаунт двинулся к ней, протянув руку.
– Миссис Грэхем, позвольте представиться, я мистер Блаунт, а это миссис Блаунт. У нас есть ордер на осмотр дома, но возникло некоторое недоразумение. Мисс Грэхем…
Миссис Грэхем благожелательно улыбнулась.
– О да, я сегодня утром немного поболтала с мистером Мартином. Тея, дорогая, надо было тебе сказать, но совершенно вылетело из головы. Я не думала, что он так быстро все устроит. Ты могла бы проводить их по дому? – Она кинула на Блаунта молящий взгляд. – Врач запретил мне подниматься по этой лестнице больше одного раза в
Устраивать сцену перед посторонними было немыслимо. Алтея провела их по дому. В каждой комнате мистер и миссис Блаунт говорили два слова: «Очень мило». Сказав это в четырех спальнях, в ванной, на кухне, в столовой и гостиной, они вышли в сад, где два красочных бордюра и полоска зеленой травы тянулись вверх к зарослям кустарника и садовому домику. Склон холма действительно был крут, и миссис Грэхем решила, что он ей не под силу. Алтея испытывала почти благодарность за это ее решение, хотя ей и было совестно. Наверху оказалось уединенное, заброшенное место. В доме же не было такого места, где бы ей не был слышен звонкий, нарочито-ласковый голос матери или ее призывный колокольчик, – которые не умолкали, вечно что-то требуя.
Мистер Блаунт все осмотрел. Было очевидно, что он не отличает дельфиниум от флокса, а гвоздику от ноготков, но его все восхищало. Восхитился он и садовым домиком – действительно, как и сообщил ему Мартин, эта постройка была гораздо старше самого дома. Раньше такие домики назывались павильонами. В те дни, когда Гроув-Хилл был еще лесистым холмом, из такого павильона приятно было озирать поля, сбегавшие к реке. У Алтеи павильон был связан с сокровенными воспоминаниями, и поэтому она была рада, что мистер Блаунт не стал заходить, заявив, что в этих павильонах всегда сквозняки, а миссис Блаунт должна остерегаться сквозняков.
Когда они ушли, она вернулась в сад и долго сидела в павильоне.
Глава 4
Николас Карей поехал в Гроув-Хилл, потому что там осталось много его вещей, и нужно было их разобрать. Когда он вспоминал о них в последние годы, то думал, что Эмми Лестер забрала их с собой при переезде или выбросила на помойку. Но нет – в письме, в котором она поздравляла его с возвращением в Англию, говорилось, что весь чердак в старом доме забит его вещами. «Ты ведь знаешь, дом купили Харрисоны, наши дальние родственники, и Джек Харрисон уважил мою просьбу, оставил все как есть. Его Эллу я знаю мало, но подозреваю, что она будет рада, если ты приедешь и сам решишь, что оставить, а что выбросить. У нас здесь не так много места, но кое-что мы сможем сохранить».
Он читал письмо, и перед глазами вставала Эмми – добрая взбалмошная тетушка с сердцем мягким, как масло.
Но при этом отнюдь не дура, в людях она разбиралась:
В строчках, относящихся к Элле Харрисон, он почувствовал некий подтекст, а когда с ней познакомился, то убедился: Эмми видела ее насквозь, и то, что она сумела рассмотреть, категорически ей не нравилось.
Странное это ощущение – спустя годы снова попасть в знакомые места. Как будто из небытия выходит тот человек, каким ты был, когда жил здесь раньше. Вообще-то это уже не ты, потому что ты отсюда уехал. Любови и увлечения, печали и отчаяния – они уже не твои, годы затуманили память о них, они больше не радуют и не огорчают.
Но когда снова оказываешься здесь наяву, проходишь по старым улицам, видишь знакомые места, то туман рассеивается. Николасу вдруг
Над городом серым – серый туман,
Туман давних лет, туман моих слез.
Здесь призраки бродят и шепчут о том,
Что наши надежды ветер унес.
Харрисоны предложили ему переночевать, он и остался. Позже он говорил себе, что письмо тети Эмми должно было его насторожить, надо было сослаться на то, что он очень занят, и в тот же вечер уехать. В Элле Харрисон было сосредоточено все, что он терпеть не мог в женщинах. Вон что сталось с Джеком – бедняга уже поплатился своей душой! Как Николас понял, они ездили в какой-то бурный круиз, и для Джека каждая минута этого круиза была мучением и горькой отравой.
– Мы грандиозно развлекались! Толпа веселых людей!
Мария Пасторелла, кинозвезда! Ресницы в полметра! Фигура – умереть и не встать! Ее теперешний муж – богач из Южной Америки! У него такое имя, что никто не мог его выговорить, и мы называли его Дада! Ох уж эти южноамериканцы! Что он иногда нес! Он ко мне относился очень тепло, Только ко мне, и его жене это очень не нравилось!
Как мы веселились, напропалую! Я теперь всем друзьям говорю: отправляйтесь в круиз, не теряйте время зря!
Она обратилась к мужу, сидевшему в другом конце комнаты:
– Джек, я полагаю, Грэхемы продадут свой дом и поедут! Винифред прямо дрожит от нетерпения! Говорит, покупатель, который осматривал их дом, в диком восторге!
Предложил пять тысяч, она отказалась, а теперь… теперь он дает целых шесть!
Она снова повернулась к Николасу.
– Кстати, ведь вы их знаете? – лукаво спросила она. – И, по-моему, очень хорошо знаете! – Она захихикала.
Он терпеть не мог такую манеру. – Ничто не умирает так намертво, как старая любовь, верно? Но бедная девушка с тех пор так и сидит в девках, скоро уже заплесневеет! Не повезло ей. А раньше она, наверное, была очень даже ничего?
Осмелев за укрытием из развернутой газеты, а может, из-за присутствия в доме другого мужчины, Джек сказал:
– Она и сейчас очень симпатичная.
Смех Эллы на этот раз был не таким беззаботно-звонким.
– Ну, знаешь, Джек! Мужчины – это все-таки нечто!
Она же совсем опустилась, но вкусы у всех разные. Конеч" но, Винифред превратила ее в рабу, только они этого не показывают.
Николас сказал, что хотел бы пойти на чердак и наконец-то заняться разборкой своих вещей.
Он сам удивился своей вспышке злости. Раньше у него такое бывало, но за пять лет скитаний он научился держать себя в руках. Когда темперамент давал себя знать, он немедленно «опускал шторы и запирал ставни», пока гнев не улетучивался. Он бывал в таких местах, где природная горячность могла стоить жизни. Он ходил по чужим дорогам, соблюдал чужие обычаи, поддерживал чужие компании, все чужое…
Элла вела его к лестнице на чердак, не подозревая о том, с каким удовольствием он бы ее сейчас придушил. А он красивее, чем на фотографии, которой так гордится его тетка. Стройный, загорелый – как раз таких она любит. Элла была в восторге и не сомневалась, что он тоже восхищается ею. Она, конечно же, в его вкусе – яркая, с роскошными волосами, вся в кудряшках. Она была очень довольна и собою, и Николасом.