Печать мастера
Шрифт:
Вниз, на острые скалы он сорвался, качнувшись вбок – потерял равновесие, а нога соскользнула.
– Дерррррррржиссссссссссььь, – хрипел Рыжий, прикусив губу. Лицо пройдохи стало алым от напряжения – вены на руках и на лбу вздулись. – Держись, мать твою за ногу…
Коста держался, но – ладонь выскальзывала. Лис распорол руку о камень, когда ловил его, и кровь – вязкая, стекала вниз… пальцы скользнули…
– Держись я сказал!!! Арррррр… – зарычал Рыжий, перегнулся вниз, и каким-то неуловимым движением, схватил его второй рукой за халат, дернул вверх на себя так, что они оба оказались сверху – на самом краю.
Дыша – тяжело и влажно,
– Придурок, – выдал рыжий первым. – Сказал же – мокро. Сказал же – скользко. Сказал же – глаза протри и смотри под ноги.
Коста вяло замычал в ответ – сил возражать не было, как и возразить, что кто-то не давал ему спать всю ночь, а, если бы он выспался, то был бы куда более внимательным…
– Руку распорол… глубоко, кровит то как, – жалобно стонал Рыжий. Развернулся к нему и со всей дури припечатал его по плечу.
– Ашшшшх… – Коста зашипел от боли. Кожу, вместе с тканью рубахи он продрал, когда падал – края намокли от крови.
– Всё, теперь мы браться, – довольно хмыкнул Рыжий. – Не отвертишься… Хлеб делили? Делили! Кровь смешали? Смешали… Ты теперь мне жизнь должен, когда-нибудь отдашь должок…
Коста промолчал, осматривая плечо.
– …и раз мы теперь кровные братья, может ты наконец скажешь, как тебя зовут? Не могу же я тебя так и звать молчуном и стриженым, а?
Рыжий ныл всю дорогу. Тихо поскуливал, баюкая руку, и, если сначала Коста раздражался – неженка, то потом стих – рана и правда выглядела неважно.
– Кормить меня будешь! Поить! Одевать! Пока рука не заживет, – постановил Рыжий.
Пройдоха оказался полезен – знал короткие пути в подворотнях, где можно свернуть, а где спрятаться – пару раз одергивал Косту за угол, когда вначале улиц появлялись патрули.
– Так чего не сдал то? – снова спросил Коста, когда они пережидали за оградой, пока пройдет очередная тройка в сером. – Три феникса – большие деньги на одного…
– Это если выжить с этими деньгами, – шмыгнул носом Рыжий. – Получить мало – уйти надо. Да и поверил бы мне кто, – он похлопал себя по бокам, – что заработал, а не украл… И… – Лис помолчал. – …ненавижу я их.
– Кого? – удивился Коста.
– Их. Всех ненавижу. За людей нас не считали. Думаешь хорошо в приюте жилось? Все думают, что не улица и ладно, а иногда и на улицах лучше!
Коста вздохнул – про житье в приюте он слушал полночи.
Что приют горел, и что до сих пор не всех детей вытащили – тела под завалами – до сих пор разгребают, и что пусть лучше считают, что рыжий сгорел. И что приют содержит клан Арров, но кормят плохо – и профессии все для черни – гончары да плотники, да рабочие, иногда приезжают проверять детей в приюте – каждую зиму – маги, и забирают в клан, но ему ни разу не повезло, а он – Лис – хочет играть в театре! И что в Ашке есть труппа, заезжие менестрели – он видел представление один раз…
– Были те, кто вырвались – смогли, но либо умные, руки к чему-то лежат, либо сила есть. Все приютские в клан хотели, мечтали. Острова – это сытость, носить знак Арров и забот не знать… но тем только сильных подавай… – шмыгнул рыжий носом. – Кровь брали у всех от мала до велика, светили этими штуками и плетения делали… Двоих забрали всего! Двоих! А остальные – что? Последнего – при мне – три зимы назад, сказали – учиться, на острова… но только не видел я его больше… Зазнался, вот и забыл приютских, с кем кашу за одним
Коста отодвинулся. Посмотрел на рыжего, вздохнул, и двинулся вперед.
Все припрятанное оказалось на месте – и вещи, и тубус, и роба послушника.
– Ты врал мне! – тубус очертил дугу – Коста пригнулся и удар пришелся не по голове, а по плечу. – Врал! Врал! Врал! Врал!
– Да что ты…
– Удар. Удар. Удар.
– Отдай… отдай сказал… – Коста отобрал тубус, проверил сохранность и развернулся к этому взбесившемуся.
– Ты врал! – палец рыжего обвинительно ткнул в него. – Ах, что такое остров… Ах, какой клан у Арров… Ах, что там… А у самого! А у самого!!! Клановый знак на ремне!!!
– Да где…?
Рыжий развернул тубус, дернул ремешок – и правда – едва заметный оттиск на светлой коже – собственность клана Арр.
– В чем ещё ты врал? – наступал рыжий. – Про наставника врал? Про каллиграфию врал? Про Север врал?
– Не врал, – буркнул Коста, стягивая верхний халат. – Хочешь – верь, хочешь нет. На островах – был, знаю ещё меньше тебя, – он натянул сверху серую робу и начал подпоясываться. – Решай сейчас – веришь или нет. Не веришь – патруль на соседней улице…
Рыжий притих.
– … но если ещё раз… – Коста выдохнул, сжав зубы, – … ещё раз тубус тронешь… руки оторву. Напрочь.
– Понял, – пискнул Рыжий, отодвигаясь, и примирительно поднял ладони. – Каллиграф. Не врал. Теперь верю. А что… а я ничего… и вообще, я есть хочу, пока рука не заживет, ты кормить, поить обещал… и… а…а… а откуда у тебя наряд храмового послушника?
В животе бурчало.
Они потратили уже полдня, но Косте не подали ничего – ни крошечки, хотя они уже сменили тройку мест, где можно попросить милостыню.
– Ты все делаешь не так, – шипел Рыжий. Они спрятались в тень проулка, пристроившись за высокой оградой. – Я бы тебе и рисинки не подал бы с такой-то рожей!
Коста вяло отмахнулся – подавали же раньше. Несусветная жара однажды его доконает.
– Ты просишь с таким лицом, как будто им милость оказываешь – подать тебе. Не подали и не надо – так проживем! Недостатки нужно превращать в достоинства, – Лис ухмыльнулся лукаво – тощий хвост с рыжими выгоревшими прядями упал на плечо. – Я хилый? Нет, юркий и увертливый! И пролезу везде! Я лгун? Нет, я хитрый! Я трус – нет, я острожный, иначе не выжил бы… и сгорел вместе со всеми… – лисенок нахмурился, но сразу вздохнул и яркая ослепительная улыбка вернулась на лицо. – За зимы в приюте я понял одно – нужно быть тем, кем тебя хотят видеть, и тогда у тебя будет лишняя плошка риса на ужин и свежий халат, не штопанный. Кухарка любит услужливых – что стоит тебе доброе слово? Будь ласков с теми, кто любит ласку, участлив к тем, кто хочет участия, сочувствуй, веди себя тихо и… – он крутнулся вокруг своей оси, раскинув руки, и поклонился по шутовски. – Какие у тебя достоинства?