Пегас

Стил Даниэла

Изложив еще кое-какие мелкие события, Алекс простился с другом и взялся за второе письмо – Чарльзу Бейли. Здесь следовало соблюдать не меньшую осторожность, к тому же сложность представляла пересылка. Конверт пришлось вложить в послание общему приятелю из Нью-Йорка и попросить того переслать его Чарльзу. Отправлять письма из Германии в Англию, когда страны находились в состоянии войны, было абсолютно бессмысленно – в этом Алекс не сомневался. Окружной путь через Соединенные Штаты казался значительно надежнее, и все-таки оставалось лишь молиться о том, чтобы в конце концов письмо попало в руки адресата. Алекс извинился перед старым приятелем за то, что просит о столь серьезном одолжении, и попросил помощи. Больше ему не к кому было обратиться. В тот же день он отвез оба письма на почту. Вернулся домой, сел у камина рядом с Марианной и постарался ее успокоить. Для обоих день выдался невероятно тяжелым

и нервным, но легкой жизни ждать уже не приходилось. Алекс понимал, что дальше будет только хуже. Дочери он об этом не сказал, но мысленно пожелал, чтобы она как можно скорее покинула Германию. Теперь ее судьба полностью зависела от настроения Чарльза Бейли.

Глава 17

Николас получил письмо друга и без труда разгадал его истинный смысл, хотя Алекс и постарался замаскировать дурную новость под хорошую. Он ясно понял, что практически сразу после смерти отца Третий рейх захватил фамильное поместье. Поскольку сам Николас более не существовал как гражданин, а евреи в Германии потеряли право на собственность, то и замок, и земельные угодья отныне принадлежали нацистам. Никакого имущества в его распоряжении больше не было, равно как и денег, и наследства. Остались только имя и титул – больше ничего. Конечно, эта потеря не шла ни в какое сравнение со смертью отца, и все же первой реакцией стал шок. Понял он и зашифрованное послание Алекса о том, что, если Третий рейх проиграет войну и падет, поместье вернется к законному хозяину. Знать бы только, случится ли это, а если случится, то когда. Рассчитывать приходилось только на собственные силы и на цирк, который стал его жизнью – настоящей и будущей. Гитлер лишил его наследства и превратил в изгоя. На протяжении шести веков многие поколения предков возделывали землю, ухаживали за садом, отстраивали и украшали дом. И вот по приказу зарвавшегося безумца цепочка разорвалась: Николас не имел ни родины, ни собственного места на земле, за год с небольшим потерял все, а главное, отца. Трудно было поверить, но с прошлым его связывали только сыновья.

Вечером Николас рассказал о письме Кристиане, и она пришла в ужас.

– Неужели они способны на такое варварство? Захватить чужой дом! Но это же невозможно!

– Как видишь, возможно, – с горечью возразил Николас. – Теперь у меня совсем ничего нет, даже в Германии. Возвращаться незачем, и я не вернусь. Никогда. – Он произнес это с печальной уверенностью, и Кристиана окончательно расстроилась.

– Может быть, нацисты все-таки потерпят поражение, – попыталась утешить она, сама не веря в то, что говорит. Агрессия Гитлера распространилась на всю Европу и достойного отпора пока не встретила.

На следующий день Кристиана рассказала отцу и братьям о захвате нацистами фамильного поместья, и те искренне пожалели Николаса. Новость быстро облетела цирк, и многие артисты не находили себе места от тревоги, особенно те, кто имел еврейские корни и чьи родственники оставались в захваченных странах. Теперь уже никто не мог вернуться на родину, и от этого страх за близких терзал еще более жестоко.

В начале февраля Англия блокировала Германию, и Гитлер отдал приказ о начале подводной войны. Немецкие подлодки то и дело топили британские корабли. Письма от Алекса не приходили.

Письмо Алекса попало к Чарльзу Бейли спустя три недели, в первой половине февраля, и еще месяц потребовался, чтобы немедленный и искренний ответ тем же долгим путем – через Нью-Йорк – пришел в Шлосс-Альтенберг. Чарльз писал, что опечален смертью отца Николаса и в полной мере разделяет беспокойство по поводу происходящих в Германии событий. Он считал, что Марианну следует немедленно отправить в Англию, если подобный переезд еще вообще возможен. Накануне войны многих немецких детей, а также детей из Венгрии и Польши вывезли в Англию на специально организованных поездах. Как правило, эвакуировали выходцев из еврейских семей. Однако с началом войны найти убежище во вражеской стране и даже добраться туда стало очень трудно. К тому же Марианна уже вышла из детского возраста. В восемнадцать лет она уже считалась взрослой и могла покинуть Германию только по общим правилам.

И британская блокада, и атаки немецких подводных лодок превращали переправу через Ла-Манш в рискованное морское путешествие. И все же Алекс считал, что жить дома в окружении разнузданных солдат еще страшнее, и решил попытать счастья, хотя сердце ныло от одной лишь мысли о предстоящей разлуке с дочерью. Он надеялся отвезти Марианну во Францию и уже оттуда переправить в Англию или же, если получится, найти еще более надежный путь.

Чарльз и его жена Изабелла были счастливы принять девочку и приютить вплоть до окончания

войны. У них было два сына, причем оба служили в Королевских военно-воздушных силах, и в своем удивительно добром письме Чарльз уверял, что супруга будет чрезвычайно рада компании, потому что жизнь в Хартфортшире стала невыносимо скучной, а своих мальчиков они видят очень редко. Приятель обещал, что в их доме Марианна будет в безопасности – настолько, насколько можно говорить о безопасности в Англии во время войны. Но в любом случае здесь ей будет значительно спокойнее, чем в Германии. В эти тревожные дни многие жители больших городов отправляли детей в деревню, порою даже к незнакомым людям, согласившимся их приютить. Они с Изабеллой тоже подумывают, не взять ли в свое обширное поместье нескольких беженцев. Чарльз был седьмым маркизом Хавершемом и членом палаты лордов, а с графом Алексом фон Хеммерле они когда-то учились в одном классе частной школы.

Письмо чрезвычайно обрадовало Алекса. Теперь оставалось лишь благополучно переправить Марианну в Англию, не вызвав при этом подозрений Третьего рейха. Поскольку страны находились в состоянии войны, просто купить билет и посадить дочку на поезд было невозможно, приходилось искать какой-то обходной маршрут. После долгих размышлений самым разумным вариантом был признан путь через нейтральную Бельгию, однако как именно организовать переезд, Алекс не представлял. Связей в правительстве и в армии у него не было. В вермахте и СС служили несколько аристократов, однако этих людей он считал кучкой дурно воспитанных хулиганов и доверить им судьбу дочери не мог. Никаких подпольных знакомств тоже не существовало, да он и не стал бы ими пользоваться. Марианне следовало покинуть Германию вполне легально, со всеми необходимыми документами. Об этом Алекс размышлял в тот самый момент, когда полковник приехал, чтобы посмотреть лошадей.

Он прошел по конюшне и в изумлении замер перед оставшимися у Алекса четырьмя липицианами – двумя жеребцами и двумя кобылами. Все они были так же прекрасны, как Плуто и Нина, но немного старше.

– Они обучены? – спросил полковник, благоговейно глядя на великолепных животных.

– Абсолютно, – ответил Алекс. – Выполняют голосовые команды. – Ему очень не хотелось показывать самое ценное, что у него было, но отказать всемогущему полковнику вермахта он не мог.

– А можно посмотреть? – скептически осведомился незваный гость, и один из мальчиков помог вывести всех четырех на открытый манеж, где Алекс тренировал своих питомцев. Чтобы произвести впечатление, а заодно дать понять полковнику, кто здесь главный, он дал лошадям полную свободу, а затем методично провел их через все упражнения Испанской школы верховой езды. Безупречное выступление закончилось левадой, за которой последовала строго симметричная крупада. Полковник застыл в немом восторге.

– Вы сами их тренировали? – спросил он, придя в себя, и Алекс скромно кивнул. Хотелось объяснить, что аристократы умеют воспитывать лошадей значительно лучше, чем военные, но он сдержался.

– Обычно отправляю их в Вену, в Испанскую школу верховой езды, а этих оставил для продолжения породы. – Он не счел нужным упомянуть о тех двух, которые год назад отплыли в Америку.

– И никогда не продаете? – уточнил полковник с горящими глазами. Он уже представил себя на одном из этих красавцев. Однако Алекс не собирался отдавать липицианов по доброй воле, хотя и понимал, что новому хозяину жизни ничего не стоит взять все, что захочется.

– Никогда. Значительную часть передаю в школу, а некоторых оставляю себе для разведения. Двух не так давно подарил по особому случаю. Эти животные не предназначены для коммерческих сделок.

Полковник смерил упрямого помещика злым, пронзительным взглядом.

– Вы, конечно, понимаете, что мне ничего не стоит забрать лошадей именем Третьего рейха, не так ли? – Алекс выдержал взгляд и не спешил с ответом. Он не боялся полковника, ничего, кроме презрения, тот не вызывал.

– Возможно, – наконец, медленно ответил он. – Не верю, однако, что офицер германской армии способен проявить столь отталкивающие манеры. Разумеется, если в числе подчиненных фюрера есть истинные джентльмены. – Говоря это, он смотрел противнику прямо в глаза, и тот не выдержал поединка: отвел взгляд и даже на шаг отступил. Ему отчаянно хотелось получить хотя бы одного липициана, однако благовидного предлога для конфискации не существовало. Армия в таких лошадях не нуждалась, а в почетной конной гвардии он не числился. Полковник служил в обычных войсках, даже не в отряде СС, считавшемся элитным корпусом. И все же жеребец липицианской породы придал бы ему величия и повысил статус. Алекс понял, какая мучительная борьба происходит в душе полковника, и внезапно его осенило. Идея, конечно, была дерзкой и опасной, но стоила риска.