Пентакль
Шрифт:
Художник сделался мечтателен, бросил играть в футбол на переменах и чернильной ручкой навел на руке «татуировку», очертаниями подозрительно похожую на «Я. М.». Квартеронка милостиво улыбалась и позволяла провожать себя домой. Очень часто, уже добравшись до Янкиного подъезда, парочка описывала круг-другой вокруг хрущевской пяти-этажки и поросшего ивами двора.
Сашка не знал, что Захар говорил Янке во время долгих прогулок. Разумеется, какую-то ерунду – сю-сю, пу-сю, Яночка, ты лучше всех, ты самая красивая, и тому подобное. Сашкин язык никогда не повернулся бы сказать такую глупость и банальность; Маленин затаился и стал ждать
И дождался. К празднику Восьмое марта мальчишки сообща задумали выпустить «альтернативную стенгазету» – с портретами девчонок «как они есть на самом деле». Захар радостно выполнил социальный заказ. На его карикатурах девчонки вышли как в жизни – заносчивые, глупые, безобразно толстые либо костлявые, с длинными языками, полными сплетен. Единственной, кто выглядел более-менее прилично, была, конечно, Янка; беда заключалась в том, что специфически африканские черточки в ее облике ярко выделялись на общем фоне. А Захар, как истинный художник, поддался вдохновению и отобразил их пусть не очень зло, но довольно точно: у Янки на портрете наличествовали вывернутые негритянские губы, нос картошкой, широкие скулы и много косичек на макушке.
Перед тем как вывесить газету на доску объявлений, Сашка подкрасил лицо Янки Маасы коричневым карандашом.
На следующий день случились шум и разбирательство и даже истерики у некоторых девчонок. Но главное было не это. Маленин навсегда запомнил взгляд Янки, когда она смотрела на свой портрет; оказалось, Захар Кононенко этот взгляд запомнил тоже. И кое-что еще.
– …Она так и сказала, – бормотал Захар, не поднимая глаз от сероватой поверхности пластикового дачного стола. – Она сказала: «Что на словах – вранье. Что на бумаге – правда».
– И что? – жадно спросил Саша.
Захар поднял на него измученные глаза:
– И я к ней больше не мог подойти. Хотел… объяснить… Не вышло.
События той весны в школе запомнили надолго. Во-первых, в апреле случилось землетрясение прямо во время уроков – окна все повылетели, и уроки сорвались, но, слава богу, стены устояли.
– У нас была самостоятельная по физике, – сказал Захар. – Помнишь?
– Нет, – честно признался Саша.
Захар низко опустил седеющую голову:
– Я… понял, но… понимаешь… Я написал в коридоре… на уголке «Памятки учащимся»… Маленькими буквами… «Бобров – идиот».
– Что-то помню. – Саша сдвинул брови. Бобров из десятого «Б», драчун и хулиган, весной вдруг перестал ходить в школу – говорили, его положили в больницу на обследование. Просачивались слухи, что больница – психиатрическая…
– Понимаешь… Я написал на бумаге, что он идиот, и он стал полным идиотом…
– Он и раньше-то…
– Да нет! Он был придурок, но нормальный… Я тогда не понял. Написал в реферате по географии, что поселок Кузьки – районный центр… А он и стал районным центром! Мне географичка еще сказала, вроде в шутку, что мне повезло – когда я писал, это была грубая ошибка, а потом из-за произвола местных властей вышло, что правда… Вот тогда я стал догадываться. Написал на полях: «Контрольная по математике отменяется» – и ее на другой день отменили. Тогда я…
Захар замолчал. Взял кусок сыра с пластиковой тарелки. Меланхолично надкусил; Саша с досадой подумал, что вот суббота, Лилька не приедет, шашлыки замаринованы, а он сидит под старой грушей и слушает откровения сумасшедшего
– Ты думаешь, я сошел с ума? – Захар поднял голову.
– Ну… – Саша поморщился, – вообще-то… Ты на двенадцатичасовую электричку успеешь?
Захар вздохнул:
– Чуть-чуть осталось рассказать… Слушай. Три дня я ходил и думал, чего бы мне написать… Например, что я нашел тысячу рублей. Или что меня позвали играть главную роль в каком-то фильме. Или что мне подарили машину… При этом, заметь, на слово мне резко перестали верить. Когда я из-за бабушки опоздал в школу – ну, бабушка заболела, я бегал в аптеку… Надо мной биологичка только посмеялась. И мать тоже… Говорю – был воспитательный час, а она – не ври, в футбол играл… Вот так. И я уже почти придумал… как тут «самка» по физике, ну, самостоятельная. И я перепутал формулу…
Захар замолчал, глядя на свои руки.
– И случилось землетрясение.
– Не веришь? – безнадежно откликнулся Захар. – Да… я перепутал формулу… по-моему, что-то напортачил с законом всемирного тяготения. И…
Саша вспомнил, что с той самостоятельной Захара увезли на «Скорой». Кононенко потерял сознание.
– …и оно сломалось, – шепотом договорил Захар. – Что-то в ее проклятии… не выдержало. Все-таки закон всемирного тяготения… знаешь… не всякой ведьме под силу.
Саша встал и открыл багажник. Вытащил мангал. Вытащил трехлитровую банку с замаринованными кусочками свинины. Мариновал безо всякого уксуса – майонез, лимон, красное вино.
– Давай жарить, что ли, – сказал сухо. – А то перекиснет.
– Я доскажу, – быстро пробормотал Захар. – Я… с тех пор… ну, как я школу окончил, ты помнишь… или нет? Ну, неважно… Я с тех пор боялся брать в руки ручку, карандаш… На доске еще мог писать… а на бумаге – нет. Дали мне справку, что у меня дисграфия или еще что-то… какая-то фигня, короче, что у меня расстройство письма… Не поступить никуда, об институте и речи нет… И стал я поделки резать из липы. Ну, кирпичи клал… В автомастерской три года… Неважно, неважно! – выкрикнул он, видя, что Сашино терпение заканчивается. – Ты знаешь, я… с тех пор время прошло… Немного рисовал… Писать мог – чуть-чуть… Заявление там на работу или просто подписаться… Уже мог! И подбили меня… Плакат им нарисовать. Чтобы рекламщикам не платить… Профессионалам… А тут – просто листовка. Про пылесосы.
– Что? – Саша резко обернулся.
Бывший однокашник смотрел на него тревожно и грустно, как старая собака.
– Я нарисовал пылесос, – тихо сказал Захар, отводя глаза, – и написал… написал: «Пылесос „Никодим“ – позарез необходим».
– Что?!
– Ты знаешь. – Захар втянул голову в плечи. – Потом… вот… такое… и они узнали.
– Кто – «они»?
– У меня под домом дежурят, – продолжал Захар, глядя мимо. – Звонили… обещали миллион долларов… Потом, когда я для них стану рекламу рисовать…
Саша молчал.
– А другие обещали убить. – Захар потер ладони. – За такое убивают… правда?
Саша выпустил мангал, тот улегся на траву, растопырив три коротких ножки.
– Так, – сказал Саша. – А ну выметайся отсюда. Давай чеши, чтобы духу твоего…
Захар покорно поднялся. У калитки остановился, обернулся:
– За деньги спасибо… Только… Это ты ей тогда портрет подрисовал. Я знаю.
– Иди себе!
– Я почему тебе все рассказал… Потому что это ты подрисовал. И она… про тебя сказала тоже. Тогда. В проклятии.