Пепел

Блохин Священник

– Не знаю, – Свеженцев задумчиво сморщился. – А может, посылал? Я не знаю, я на фронте был… Верные… А может, твоя статистика уже такая ж и была? Теперь не знаю. Мои бандиты из полка тоже верные были, а оказывается, вся верность – это обручем скованность. Нет обруча – нет верности. Верность, это по-моему, когда без обруча. А теперь, оказывается, и с обручем верных почти не набрать. Ладно, поеду в Царское.

– Я ж говорю, близко не подойдешь.

– А у меня мой родной «цейсс» при мне, близко подходить нет надобности.

– А я тебе могу местечко тогда указать, там есть горка зимняя из досок…

Глава 15

Полковник перевел «дубинокль» на одно из окон

дворца и едва его не выронил. Внезапность такого явления всегда поражает. Крупно, сфокусировано, великолепно освещено, перед ним предстояло Царское Семейство с Царем во главе. Точно, как на известном семейном снимке. Все их взгляды были направлены на подползавшую змею. Царица покачала сокрушенно головой и перекрестилась. Глаза Ее были – само страдание,.. страдание о подползающей красной змее: «Ну что ж вы, братцы, делаете, зачем же вы в змею-то обратились?» Глядя на испуганные взгляды Ольги, Марии и Анастасии, захотелось вдруг просто подбежать к змее и освободить парабеллум от лишнего веса патронов. От огненного же взгляда Татьяны любая б змея сейчас издохла сама. Но эта ползла, шелестя краснотой, как гремучая – чешуей. Наследник же то и дело дергал Отца за рукав и показывал на змею пальцем. Иногда Он даже смеялся. Государь в ответ кивал головой. Лицо Его было каменно застывшим, глаза непроницаемы, весь Его облик как бы говорил, что впереди другие действа, еще гаже, еще страшней и степень их страшности – все это ерунда, коли на все воля Божья.

– Господин полковник, – услышал Свеженцев сзади женский голос.

Обернулся. Перед ним стояла сестра милосердия в полной форме в потертом пальто. На сестринской косынке над крестом красовались вышитые буквы О.Т.М.А. красивейшей вязки. Судя по хоть и высокой, но детской фигуре – где-то до двадцати, судя по худому бледному лицу – за двадцать, судя по изможденным, напряженным глазам – за тридцать. И во всем облике – многопрожитость жизни и неважно, сколько эта жизнь длится.

– Э-э-э, рад, так сказать, – сказал растерявшийся полковник. – Гостей не ждал…

– А я иду, вижу: стоит полковник в полевой шинели, явно с фронта, и в бинокль на дворец смотрит. Думаю, может, Государя видит?

– Так точно, сестричка, на Него смотрю.

– А мне можно?

– Всенепременно, – полковник, непроизвольно улыбаясь, протянул бинокль. – Второй этаж, четвертое окно слева. Вот этот кружочек – это наведение на резкость.

– Я знаю, я умею. Спасибо.

Навела мгновенно. Первые три секунды после наведения бинокль вдруг так задрожал в ее руках, что полковник испугался, что уронит. Не уронила, но замерла каменно и будто дышать перестала. Стоящему сбоку полковнику глаз ее было не видать, да и не надо было их видеть, чтобы понять, как она смотрела. Казалось, что через оптику «цейсса» в ее глаза, а через них и во все ее существо, от Тех, на Кого она смотрела, идет поток некоего такого, чего он, полковник Свеженцев, не получал никогда за всю свою жизнь, ибо никогда ни на кого так не смотрел. И она не ждала никакого потока, он шел сам. Профиль ее замерший был очень похож на кого-то, кого полковник вроде бы видел, но, чтобы точно вспомнить, никак не ухватывалось, оставалось только любоваться, что он и делал.

«Дубинокль» Свеженцева «Цейсс 13» совсем не предназначался для женских рук. У солдата наводчика через минуту руки начинали опускаться, она же держала его уже нескольких минут, будто дамскую театральную стекляшку и руки ее ни разу не дрогнули. И вдруг рот ее расплылся в радостной улыбке, она прошептала:

– Он заметил нас! – и передала «дубинокль» полковнику. – Он узнал меня!

«С

такого-то расстояния, без оптики?!» – подумал полковник, но вслух ничего не сказал.

Потом она подняла правую руку вверх, махнула ею, и затем отвесила медленный поясной поклон. Полковник в это время смотрел на Государя, а Государь, помахивая приветственно правой рукой – на полковника. И сейчас он смотрел совсем не так, как на змея. Каменность лица размякла и ожила, глаза искрились радостью. Тут Государь тронул за плечо Сына и указал Ему пальцем на «дубинокль». Указательный палец Государя занял половину смотрового поля. А вот, через несколько мгновений и вся Семья с оттаявшими лицами махала им руками.

– Сударяня… сестричка! – воскликнул полковник, – Они все приветствуют нас!

– Я вижу, – все тем же шепотом ответила сестра милосердия и сделала еще один поясной поклон.

Полковник же ощутил в себе давно забытую мальчишескую звонкую радость, когда в томительном, до отчаяния, ожидании ждешь, ждешь долго отсутствующего отца, и вот открывается дверь, входит он, сияющий от одного вида тебя, ты – летишь к нему со всех ног, а потом – вверх к потолку, от его рук…

– Гхм, – послышалось сзади. – Позвольте, господа, присоединиться.

Обернулись. Перед ними стоял офицер лет тридцати, в полевой придворной шинели с царскими вензелями «Н» на погонах. Облегающая от виска до виска светлая бородка уширяла и без того широкое лицо с мощным носом. Под глазами мешки, будто у сильно пьющего, а на самом деле, от ночной работы при тусклой лампе, а в самих глазах избыток пытливости и любознания, вроде б получил хозяин глаз ответ на вопрос, а глаза спрашивают: «А все ли ответил?»

– Разрешите представиться. Штакельберг Рудольф Артурович, весь бывший в бывшем. Иду, вижу: явно свои. Ну не для того, думаю, чтоб с горки съехать, забрались сюда, и не для того же, чтоб парад тряпок смотреть. Явно на дворец бинокль.

Полковник молча подал новенькому бинокль. Вздрогнул бинокль от мощного сжатия и застыл, а сжатие явно усиливалось.

– Рудольф Артурович, вы мне, дорогой, аппарат мой не раздавите.

– Век бы смотрел… думал, что уж не увижу, – Рудольф Артурович протянул бинокль полковнику. Столько лет каждый день видел, слышал, а вот, будто при первой встрече ощущение. Я при Его канцелярии делопроизводителем был.

– А я Его только один раз до этого видел. В четырнадцатом нас, выпускников, на войну провожал…

– Сестричка, – глаза Штакельберга совсем упразднили пытливость и стали просто веселыми. – А вы давно здесь из Могилёва?

– А откуда вы знаете, что я из Могилёва? – теперь пытливость сквозила из глаз сестры милосердия.

– А позвольте вам, вместо ответа, ручку вот эту поцеловать, уж больно профессионально вы ею барону Нольде в глаз съездили.

– Ой! А вы что ж, рядом, что ли, были?

– Рядом и… знаю, что говорю, ибо сам профессионал – боевой рукопашный бой нашим офицерам в школе генерала Воейкова в нерабочее время преподавал, у него в свое время научившись.

– Так это за ремень – вы его?

– Я. А уж как вы за поездом бежали… м-да… Похоже, господа, я вам перемену погоды принес.

Действительно, картина на небе резко менялась. Со стороны Финского залива его голубизну стремительно поглощала чернота.

– Это не вы, это я, – с каким-то даже надрывам сказала сестра милосердия. – Александрой меня зовут. То есть, ну не я… ой, что говорю! Я прошу сейчас, молю, чтоб заметелило, чтоб не видали Они у окна этих! Лучше на снег смотреть…

– Эй, отпускной, как смотрплощадка? – раздался голос снизу, со стороны аллеи.