Перед бурей
Шрифт:
— Нет! Стойте! Это Хмель! Это писарь Богдан! — раздалось в ближайших рядах.
— Хмель? — крикнул Нечай. — Бот и отлично!
— Опять он! К черту! — забурлили в задних рядах.
— Да слышите ж, глухари, важные вести принес! — крикнул Кривонос.
— Верно, про новое слезное прошение к панам, — вставил тихо Пешта.
— Не нужно прошений! Ведьме на хвост их! — заревела снова и заволновалась толпа. — Смерть ляхам! Рушай!
— Стойте, черти! — гаркнул Кривонос. — Не галдеть! Слышите же: важные вести принес!
—
— Во-первых, панове, — начал, овладевши собою, Хмельницкий, — я пришел вам сообщить план, как взять замок и по-свойски расправиться с врагами.
— А коли так, говори, говори! — обрадовались разгоряченные головы. — Мы рады тебя слушать.
— Видите ли? А тут что было? Нет, Хмель молодец! — послышались одинокие одобрения.
— Вам заявил и наш славный Чарнота, что напасть нужно не раньше, как часа через два, через три, когда перепьются мертвецки и паны, и гарнизон, а вы хотели, не слушая его, броситься сразу и попали бы прямо в зубы ляхам.
— Правда, правда! — загалдели козаки.
— Значит, братья, во всяком деле горячность вредит, — поднял голос Богдан, — а в военных справах найпаче. Вам Чарнота еще не все сообщил, так как он шел только около брамы, а внутри, на дворище замка, не был... Ведь правда?
— Да, не был... Это точно, пане Богдане, — ответил Чарнота.
— Ну, а я вот был там внутри и в самом замке и все осмотрел, — овладевал все больше и больше вниманием толпы Хмельницкий. — Вокруг замка расставлена артиллерия, внутри двора стоит триста гусар гарнизона, на стенах вартовые, а кругом разъезжают патрули, хотя действительно остальные войска расквартированы версты за три.
— Так что ж это, значит, по-твоему, и добыть их нельзя? — поднялись недовольные голоса.
— Подвести, значит, нас хотели? — вырвалась у кого-то угроза.
— Да правда ли еще? — усомнился кто-то вдали.
— Что это правда, в том вы убедитесь сами, когда пойдем, — продолжал Богдан, — а подвести вас не мог и думать наш доблестный лыцарь Чарнота, — дай бог всякому такое честное сердце! Сгоряча только ему показалось, что можно легко ляхов перебить, а и погорячиться-то, братцы, можно, коли у каждого из нас кровью на них сердце кипит.
— Верно, верно! — раздался одобрительный говор кругом. — Добре говорит: видно, что голова!
— Только и эти идолы, — продолжал Богдан, — хитрые, да и боятся нашего брата здорово, как черт ладана. Разве неправда? Такую горсть нас собрали, а войск своих, и латников, и драгунов навели страх! Пить-то засели в замке, а обложились и гарматами, и гаковницами, и залогами и по степи снарядили разъезды.
— Дьяволы! — раздался общий крик негодования, но в нем уже не слышалось первого бешеного порыва, а скорее звучала тоска.
— Но я сумею добыть их, товарищи, — почти крикнул Богдан, — хотя бы у них была и тысяча рук!
— Любо! Хвала! — раздались голоса. — Веди нас, веди!
— Слушайте, мои друзи и братья, — продолжал Богдан, — я передам тому, кто поведет вас, мои разведки, мои соображения, мои планы, и сам подчинюсь ему, — ведь нужно выбрать доводца найчестнейшего, незапятнанного никаким подозрением, кому бы вы
— Тебя... тебя, Богдане, просим, — поднялись не совсем еще дружные голоса.
— Мы тебе верим! — крикнул Чарнота, а за ним подхватили и Кривонос, и Нечай, и Ганджа: — Верим, как себе!
— Верим! — отозвались глухо углы.
— Спасибо вам, братья, — поклонился Богдан, — только и это ваше слово вылетело сгоряча, простите на правде! Разве искрение можно верить тому, кто в продолжение двадцати лет не доказал ничем ни своей доблести, ни любви к Украйне? — в голосе Богдана звучали горькие ноты. — Хотя под Цецорою я и бился в рядах, так то за наше общее отечество против басурманов. Хотя я вот с друзьями моими Нечаем и Кривоносом да с честными лыцарями и сжег Синоп, да два раза пошарпал еще Трапезонт и Кафу {85} , да вызволил сотни три невольников, покативши славой до самого Цареграда, — так и это было делом ехидства, чтоб украсть доверие себе у славного товарыства.
85
Кафа (теперь Феодосия) — город в Крыму, здесь был огромный невольничий рынок.
— Что ты, батьку, клеплешь на себя? — послышался из середины растроганный голос.
— Да если б это не ты сам на себя взводил такую напраслину, так я бы тому вырвал язык изо рта! — брязнул саблей Кривонос.
— Слава Богдану, а клеветникам трясця в печенку! — раздались восклицания.
— Хотя я... дайте досказать, товарищи, мои думки, много их столпилось, давят! — продолжал Богдан приподнятым голосом, дрожавшим какою-то скорбной волной. — Давно это было, лет тридцать назад; вскоре после наших морских походов... Помните, какой заверюхой закружились над нами ляхи, какая на нас гроза поднялась отовсюду? Так вот с Михайлом Дорошенком {86} да Половцем мы разбили под Белою Церковью поляков. Ну, так они хотели тоже уничтожить, истребить козаков, да я отправился с Дорошенком к коронному гетману и успел убедить его постоять за нас в сейме, — и дело кончилось Куруковским договором.
86
Дорошенко Михайло — полковник (а с 1625 г. — гетман) реестрового казацкого войска. Принадлежал к казацкой верхушке, которая стремилась к соглашению с панской Польшей. Заключил с польско-шляхетским правительством Куруковское соглашение 1625 г. Весной 1626 г. по приказу польского правительства выступил против Запорожской Сечи. Погиб во время похода реестровых казаков 1628 г. в Крым.
— Что и толковать! — пробежал говор между сомкнутыми рядами.
— Верно, — не прерывал речи Богдан. — Нам три года ляхи не платили жалованья; я с Барабашом отправился хлопотать к королю и выхлопотал его. Поднял, вопреки моему совету, восстание Павлюк, я ему сообщал через Чарноту все сведения относительно движений и сил кварцяного войска. Кто дал возможность Скидану уйти от преследования ляхов? Я, это знает Нечай! Кто провел Филоненка к Гуне? Я, это известно большинству здесь стоящих.