Перед лицом Родины
Шрифт:
— Ох, Прохор Васильевич, — вздохнула Сидоровна. — Погиб на войне, как и мой муж Сазон Миронович.
Аристарх Федорович поднялся, оглядел всех строгим взглядом:
— Прошу, друзья, наполнить свои бокалы вином.
Профессор взял свою рюмку и сказал:
— Уж так, видимо, положено хозяину провозгласить тост. Хочу я вас поздравить с великой победой… Победа эта нам досталась очень дорого. Почти
Все выпили и минуту, стоя, помолчали.
— А теперь выпьем за живых, за тех, кто с честью и славой пронес советские алые знамены от Москвы до рейхстага берлинского, за тех, кто добился победы над врагом!.. Ура-а!..
— Ура-а!.. — закричали все.
Едва успели все осушить свои бокалы, как у входной двери зазвенел звонок.
— Ну, вот на наш огонек идет еще какой-то запоздалый гость, засмеялась Надежда Васильевна и поднялась, чтобы открыть дверь. Но Харитоновна опередила и уже впустила новых гостей.
Вошли два военных в непонятной иностранной форме.
— Профессор Мушкетов здесь проживает? — спросил один из них, небольшого роста, плотный.
Аристарх Федорович вышел в переднюю.
— Я Мушкетов. Чем могу быть полезен?
— Разрешите с вами побеседовать, — начал было тот.
В голосе вновь прибывшего Сидоровна почувствовала что-то близкое, родное. Она сорвалась со стула, бросилась в переднюю.
— Сазонушка! — вскрикнула она. — Родимец ты мой! Откуда же ты взялся, милушка?..
— Из самой Франции, дорогая моя женушка, — засмеялся Сазон Миронович, сжимая в своих крепких объятиях Сидоровну.
Расцеловав жену, Меркулов стал здороваться со всеми присутствующими. И только потом он обернулся к своему товарищу, стоявшему у порога.
— А это, товарищи, познакомьтесь. Наш военный врач, профессор Шарль Льенар, спасший мне во Франции жизнь… Он командирован в Москву… Он уже бывал у нас, знает немного русский язык. Он мне и говорит: «Вот, в Москве, мол, надо мне посетить моего друга профессора Мушкетова. Да, горе, адрес затерял…» А я ему в ответ: «Профессора этого я знаю… Знаком с ним, потому как моя станичница
Гостей из Франции радушно пригласили к столу.
— Ну хорошо, Сазон Миронович, — сказал Прохор Васильевич, когда Меркулов уже успел и выпить, и закусить, и любовно поглядывал на свою радостную жену, — теперь расскажи, как ты воскрес из мертвых? Ведь все мы считали тебя погибшим…
— Да, правильно, Прохор Васильевич, я должен об всем этом поведать вам, — ответил Меркулов, — тем более, что говорить я буду о покойном Константине Васильевиче.
И Сазон Миронович не спеша рассказывал за этим праздничным столом свою историю пребывания во Франции, о своих встречах и о борьбе в рядах маки, и о смерти Константина…
Выслушав рассказ Меркулова, Прохор Васильевич грустно вздохнул.
— Да. В тяжелое время пришлось жить нашему поколению, в очень тяжелое. Империалистическая война, потом — гражданская… Годы разрухи и голода, трудности становления индустрии и первых лет коллективизации. Потом — годы самоотверженного труда, энтузиазма и полнокровной счастливой жизни, которая для некоторых внезапно оборвалась по клеветническому навету… И, наконец, огромная, еще не виданная по своим жертвам и потерям война, отнявшая у всех нас по нескольку лет жизни… Но теперь все это позади. Войну мы выиграли, мы отстояли свою независимость, мы доказали всему миру жизнеспособность нашего нового, еще никогда не бывавшего на земле строя. Мы заставили не только признать нас, но и уважать и во всем считаться с нами. И я очень рад, что мой брат Константин, хоть перед смертью, но примирился со своей Родиной. Это не какое-то вынужденное примирение. Это естественный итог жизни человека, допустившего в самом начале ее роковую ошибку. В таком примирении я тоже вижу знаменательный символ широкого признания наших успехов. И, откровенно говоря, я счастлив, что на долю моего поколения выпала честь строить новую жизнь и отстоять ее от коричневой чумы немецкого фашизма. Я счастлив, что живу в эпоху великих свершений, что, как и вы все, причастен к воплощению самой большой мечты человечества — строительству коммунизма.