Перед потухшим камельком

Засодимский Павел Владимирович

И удивительные несообразности, удивительнее всяких сказочных вымыслов, рождаются иногда в том тесном и таинственном пространстве, что заключается под нашей черепной чашкой. «Если бы то… если бы это…».

Я приподнялся в креслах.

Уголья в камине уже давно подернулись золой. Свечи на письменном моем столе догорали. Часы показывали четверть третьего. Вокруг меня было тихо, как в могиле… И вдруг

мне пришла в голову поистине блажная мысль — дикая и нелепая — сходить теперь же на Фурштадтскую улицу и взглянуть на окна той квартиры, где девятнадцать лет тому назад я жил с Леночкой и где — почти месяц — погостил у меня Саша!.. Я подошел к окну и отворил форточку, чтобы узнать, какова погода… Меня обдало холодом.

Метель… Снег так и крутится в воздухе. Месяц, бледный, как мертвец, выглядывает из-за проносящихся по небу облаков… Я захлопнул форточку. Нет! Погода неблагоприятная для прогулки — особенно для человека с насморком и кашлем…

Когда я посмотрел в окно на месяц и быстро бежавшие облака, мне невольно подумалось: что-то теперь там, в том памятном сосновом лесу, где мыбродили по летним вечерам? Вопрос — по меньшей мере — странный… Там, конечно, теперь не цветут цветы и птички не поют… там сугробы снега, ветер печально воет, там холодно и пусто…

Все эти воспоминания и неуместные думы о том, что было и что могло бы быть, расстроили меня не на шутку. В моих комнатах, обставленных довольно комфортабельно, мне вдруг показалось так же холодно и пустынно, как в томсосновом лесу, занесенном снегом… Мне захотелось — к людям… Мне страстно захотелось, чтобы теперь кто-нибудь был со мной; мне хотелось слышать чей-нибудь приятный голос, веселый смех и шум, оживленный разговор… У меня ведь была жена, был сын, но я сам…

Я опять опустился в кресло, — крепко стиснул зубы и провел рукой по лицу… «Плачь, жалкий человек! Плачь!» — припомнилась мне в ту минуту одна чувствительная фраза из какого-то романа. Вот не терплю вечно ноющих и причитающих людей!.. Самозваные пророки Иеремии… «Жизнь для жизнимне дана!» [9] Вот это — так! Это я понимаю… Это значит: «Пиф-паф, тру-ля-ля!..

Смотрите тут, смотрите там…» Или как у Шекспира, — сколько помнится, в «Генрихе IV», — Сайленс говорит:

9

«Жизнь для жизни мне дана!»— измененная строка из стихотворения А. С. Пушкина: «Дар напрасный, дар случайный, // Жизнь, зачем ты мне дана?» Ср. полемический ответ Пушкину митрополита московского и коломенского Филарета: «Не напрасно, не случайно // Жизнь от Бога мне дана…»

Будь что будет — все равно, Были б девки да вино!

Я старался перевести свои мысли на другие рельсы и устремить их на «веселенькие сюжеты»…

Нет! Думы мои мчатся все по тому же направлению… Все как будто чего-то жаль, чего-то совестно… Но — если разобрать хорошенько — чего же мне совеститься? Не я первый и не я последнийобманул женщину и подбросил своего ребенка в воспитательный дом!.. И чего ж мне жалеть? Положим, вокруг меня уж слишком тихо, пусто… А зато, с другой стороны, как спокойна жизнь холостяка… Разумеется!.. Но… Господи! Да что ж это? Отчего ж в этот святочный вечер вдруг напала на меня такая смертельная тоска?

Хоть уж поскорее прошли бы эти праздники…

1891

Печатается по изд.: Засодимский П. В. На большой дороге. Перед потухшим камельком. — М., 1960.— С. 40–77. (Вступ. ст. В. Путинцева.) Об этом рассказе Павла Владимировича Засодимского (1843–1912), известного писателя-народника, Л. Н. Толстой писал автору: «…прочел про себя и другой раз своим домашним, так он мне понравился. Это то самое искусство, которое имеет право на существование. Рассказ прекрасный, и значение его не только ясно, но хватает за сердце… Рассказ очень, очень хороший и по форме и по содержанию…» (Толстой Л. Н. Что такое искусство? — М., 1985.— С. 436).