Шрифт:
Глава 1
Не то чтобы он не любил звёзды, нет, иногда ему нравилось смотреть на них. Но они всегда волновали его, тревожили, бередили душу какой-то гнетущей тоской. Так было с детства, в детдоме он даже боялся их. Они казались холодными, безразличными и равнодушными. С ними не хотелось разговаривать, им нельзя было пожаловаться на свои детские обиды и печали, им было всё равно. То ли дело ласковое солнышко, которое заставляло подставлять под тёплые лучи лицо и улыбаться, или весёлый ручей, протекавший по опушке недалеко от детдома.
Наверное, так казалось оттого, что они были чужими, здесь всё было чужое: и горы, и небо, и даже солнце. Оно здесь не ласкало и не грело, а палило и нещадно жгло, а когда уходило спать, за дело принимались хмурые горы и эти звёзды, они несли с собой могильный холод, и быстро леденили раскалённые за день камни.
Сама природа Афгана изводила и выматывала душу. А может быть просто она помогала своим, говорят дома и стены помогают. Надо же, пятый год здесь, всякое было, и всегда как заговорённый. А теперь вот плен. Хрен бы взяли, если бы не контузило.
Сопровождал со своей спецротой колонну, попали в засаду, приняли бой. Духов было в несколько раз больше, окружили, поливали огнём со всех сторон. Били по колонне со склонов, а наши внизу, на открытом месте, как прыщ на пятой точке.
Когда понял, что всё, приготовил последнюю гранату, чтобы вместе с собой и пару-тройку духов на небеса прихватить, когда близко подойдут. Не успел, контузило, сознание потерял. Очнулся уже в плену.
Старейшина кишлака, в который его привезли, совсем не был зверем или садистом, хотя среди афганцев попадались всякие, ребята рассказывали, и сам навидался. По-русски Алим говорил прекрасно, без акцента. Гути говорила учился в союзе, обучил русскому и дочь и многих других.
Странно у них, старейшина, а мужику, наверное, и шестидесяти нет, крепкий, жилистый, уверенный и спокойный. Трое сыновей, дочери всего четырнадцать. Эта тоненькая гордая девочка хоть как-то согревала душу. Добрая была, а стреляла из автомата не хуже мужчин, сам видел.
Кормили хорошо, почти не били, так, было пару раз, но за дело. Сначала держали в сарае, большом и светлом. Даже одеяло дали, чтобы ночью не мёрз. Попробовал бежать, быстро поймали. Когда брали, разошёлся вовсю, сопротивлялся, нескольких духов поломал, рукопашному бою сначала в училище, а потом на спецкурсах, хорошо обучили.
Надеялся, что убьют, смерть в бою лучше плена. Не убили, Алим не дал. Сказал, что на офицера спецназовца русские многих воинов Пророка обменяют. Тем более в плену у наших его старший сын был, на него и хотел Серёгу поменять. И ещё на кого-нибудь, всем известно, что за одного своего, русские десяток пленных отдадут, а то и больше.
Но в колодец после неудачного побега всё
Так и подружились, ещё когда в сарае сидел. Тогда они подолгу разговаривали, она расспрашивала о его далёкой Родине, о незнакомой стране без гор, о полях, лесах, и больших реках. Советский Союз по её представлениям находился далеко, на самом краю земли.
Однажды она спросила:
– Зачем ты пришёл сюда воевать Сергей? Тебя заставили?
Он честно ответил и попробовал объяснить:
– Нет Гути, никто меня не заставлял, я сам. Среди наших здесь нет тех, кого заставили, мы все сами.
– Почему? Тебе нравится убивать?
– Нет Гути, не нравится, я думаю ни одному нормальному человеку не может это нравиться. Но я солдат, русский офицер, я выбрал профессию военного, и должен быть там, куда меня пошлёт моя Родина.
– Значит, всё-таки заставили – задумчиво сказала девочка.
– Да нет же, я сам, я не знал, что здесь так будет, никто не знал.
– Но вы пришли убивать нас, мы не хотели войны.
– Её никто не хочет Гути, но мы ваших пленных не пытаем, и головы им не отрезаем как баранам.
– Разве тебя кто-нибудь пытал? Отец если и убьёт тебя, то пулей или ножом, а пытать не будет.
– Меня нет, а других? Мне просто повезло что я в плен к твоему отцу попал, а не к кому-то другому. А брат твой, Парвиз, кажется? Он не пытал? Головы не резал? Я сам видел. Ещё повезло что я офицер, твой отец надеется меня выгодно обменять, на другого твоего брата, а то бы давно уже убил.
– Каждый отвечает за себя Сергей-, не по годам мудро и рассудительно ответила Гути, плохие люди везде есть, и у нас, и у вас.
– А я какой Гути? Плохой или хороший?
– Я не знаю, как сказать, но точно не плохой. Ты воин. Ты честный и смелый, я это чувствую, но всё равно ты враг. Так отец говорит.
– А я вот тебя врагом не считаю Гути, и отца твоего не считаю. Противником да, но не врагом.
– А Парвиза?
Лицо Сергея потемнело: – а Парвиз да, враг. Зачем он двоих моих парней зарезал? Пацаны ещё совсем, ничего в жизни не видели. Их ведь тоже обменять можно было.
– Он велел им на колени встать, прощения просить. Они не встали, вот он их и убил-
– Я бы тоже не встал Гути.
– Он понял это, поэтому тебя и не тронул, отец не велел. Я бы тоже не встала Сергей, и я тоже тебя врагом не считаю, пусть они что хотят говорят. Я не маленькая, и у меня своя жизнь. А у вас Сергей все такие, как ты и эти два бойца твоих?
– Все Гути, по крайней мере все, кого я знаю.
– У нас тоже все, кого знаю, поэтому ни вы нас, ни мы вас победить не сможем, вот увидишь.
– Может ты и права девочка. Умна и мудра ты не по годам.
Теперь разговаривают редко. Гути прибежит, опустит на верёвке кувшин с водой, лепёшки, иногда мясо, и сидит ждёт, когда он поест. Во время еды и перекинутся парой фраз, говорит запретили ей с ним говорить.