Перекат
Шрифт:
Только теперь он посмотрел на опешившего Семеныча.
— Такие, как ты, знать не знают, что такое доброта. Охота тебе под одеялом харчи жевать! Все равно ни я, ни Алексашка, ни Васюта… куска у тебя не возьмем! Даже если попросишь.
— Дураков много, а я один, — усмехнулся Семеныч. — Не для других, для себя живет человек. Для себя, се-бя-а, понятно…
Упрямая, злая искорка жизни никак не хотела гаснуть во впалой, костистой груди Васи Шкутьки. С того дня, когда дед Тимофей подарил ему палку с вырезанным на медяной коре осетром, прошло немало дней. Закустились, закудрявились светло-зеленым темные лапы сосны, на крутых
Александр поправился, выписался из больницы, но часто заглядывал в окно к Саше, когда она дежурила на посту, и Вася порою слышал его знакомый нагловатый голос и звонкий смех медсестрички.
Язвенник Семеныч попал в операционную, после чего его перевели в другую палату; дед Тимофей крепился, но все чаще и чаще заговаривал об операции. Он еще больше похудел, и пижамы на нем теперь болтались еще заметнее, он все резал и резал из березовых и еловых кругляков веселых забавных зверят и раздаривал их всем желающим.
После завтрака в боковушке бывало тихо и пустынно, все, кто мог ходить или передвигаться на костылях, уходили на больничный двор, под сосны, где в песок были вкопаны свежевыкрашенные скамейки и красные фанерные грибы, а то и забирались подальше, к краю обрыва, огороженного чугунной оградой, и загорали на ярком весеннем солнце. В больничный приторный дух врывался теперь живой, капризный запах пушистой сон-травы и смолки вперемешку с пресным, влажным ароматом молодых речных водорослей. И Саша словно расцвела: приходила счастливая, но уколы делала болезненно — рассеянно искала вену и не находила ее сразу, потому что исколотые Васины вены убегали куда-то в глубь тела.
Палка теперь неотрывно была с ним, лежала под одеялом, и костистый длинный осетр с мелкими твердыми щитками на боку и над головой почернел, залоснился, стал более живым и близким. Много за это время узнал Васютка о жизни рыб, прочитал в старой энциклопедии, чудом оказавшейся в больничной библиотеке, что осетр некогда украшал гербы, монеты, считался священной рыбой, теперь же ему должно бояться людей, ведь природа приказывает ему на три месяца в году уходить из своего бескрайнего моря в узкие, мелкие речушки, где его легко можно поймать. Была в этом та же несправедливость, которую остро ощутил Вася по отношению к себе в ту теплую, белую, туманную ночь, и теперь ему хотелось одного: увидеть осетра, хоть один раз в жизни, краешком глаза увидеть эту большую, добрую, могучую рыбу, которая одолевала даже быстрое неманское течение, когда приплывала к ним откуда-то издалека, из неведомых им морей, которую надо было охранять и которая была самой древней на земле. Может, долг, о котором гово рил дед Тимофей, его, Васюткин, долг перед жизнью в том, чтобы спасти эту рыбу?!
— Дед Тимофей, а где они нерестуют? — спрашивал Вася.
— Да у нас же, в Немане. Недалеко отсюда, три километра вниз перекат каменный, а за ним — кругляки дубовые. Если заходят осетры — там и нерестуют. Чисто, и течение подходящее…
— А как же они против течения столько километров плывут?
— Видишь, какой у них плавник, из двух лопастей? У акулы аккурат такой. А грудные плавники и те, что на брюхе, как рули. Куда хочешь тебе повернет. Так-то!
Каждый день к Васе теперь заходила Василиса. Она тоже была здесь постоянной жиличкой, ее если и выписывали, то ненадолго; через две-три недели забирали обратно. В отличие от Васиной ее болезнь была непонятна и неопределима, но сама Василиса называла
— Какие ж лекарства, Васечка, с тоской могут совладать? — иногда ласково говорила она. — Пожила я, и хватит. За что теперь ни возьмусь, работа из рук валится.
Тихим, теплым светом горели ее темные глаза, худые впалые щеки улыбались.
— Откудова у вас тоска, тетя Василиса?
— По мужу своему тоскую, Васечка. Он трактористом работал. На старой мине немецкой подорвался. А какая мне жизнь без него? Вот если бы дитя от него было, а то так, одной, тошно мне.
— Дед Тимофей, — спросил как-то Вася, — а Василиса свой долг отдала? Она помереть может?
— Должно, отдала, Васюта. Это она сама знает. Может, ей природа назначила одно — любить, а она весь свой запас истратила на мужика помершего, и теперь ей холодно на свете. Чего держать ее? И так сколько людей живыми притворяются, по жизни ходят, а у самих ни крошки души не осталось.
…Весна шла по земле, и в маленькой районной больнице до одури пахло черемухой, с которой напрасно боролись доктора, радостно блестели вымытые, настежь открытые окна, а вечерами под окнами женских палат слышались приглушенные мужские голоса, шепот и смех, в которые, как нож в масло, временами врезался голос дежурной сестры. Яростно, с ввинчиванием задвижек, закрывались окна, но даже в операционной дозревали в стакане темно-зеленые стебельки ландышей с упругими бело-фарфоровыми чашечками цветов и, изгнанные во время операций, тут же появлялись снова. А вскоре дед Тимофей перед ужином принес первые темно-коричневые, плотные, в светлых крапинках песка сморчки и предложил их Саше. Она стеснялась, сперва отказывалась, а потом, дав себя уговорить, бережно высыпала в прозрачный пакет.
— У меня как раз гости сегодня будут. — Глаза ее мерцали, губы растягивались в улыбке, и Вася понял, кого она ждет: вчера опять приходил Александр и, снисходительно заглянув к ним в палату, долго стоял под окном Сашиного поста. Он был в черном пиджаке и черном кожаном картузе, и в его лице было такое довольство жизнью и собой, что Вася ощутил: довольство это отбрасывает его в сторону как что-то ненужное, бесполезное, может быть, даже вредное. Отчего это взгляд Александра, скользя по нему, на мгновение будто темнеет, меркнет? Вот и дед не смотрит на него, а глядит во все глаза на Сашу, как будто ожидая каждого ее слова. Что он, впервые ее увидел?
— Ну вот видишь, дочка, и старый Тимофей тебе пригодился…
— А когда нерест у осетров начнется? — судорожно прижав к себе палку, перебил Тимофея Вася.
Дед посмотрел на него рассеянно, словно сквозь стекло, и, не скоро поняв, о чем его спрашивает, проговорил:
— Да вот нынче, может, и начнется. Глянь, теплынь какая, на дождь собирается.
Глядя на дверь, куда ушла Саша, сказал чуть завистливым голосом:
— Полсотню бы годочков скинуть, задал бы я перца Александру!
Васино лицо перекосилось, и Тимофей, испугавшись, привстал с кровати:
— Ты что, Васюта, ты что?
Словно защищаясь, Вася выставил вперед руки:
— Скачешь, как козел! Ну, чего же ты? Иди, прыгай перед ней. А она злая. Знаешь, как уколы больно делает?
Тимофей снова сел, провалившись на панцирной сетке. Старческий румянец с трудом пробивался на его сером лице, и особенно заметными стали седые брови и прокуренные белые усы.
— Ты, Васюта, меня не стыди. Красивая девка — как подарок. На нее посмотреть, и то радость. Тамака, — он показал вниз, — ничего не покажут. Так-то.