Перелом
Шрифт:
Этти огорченно покачала головой.
– Энди, больше некому. Этот жеребец – просто дьявол какой-то. И вся их порода такая. – Она повернулась. – Энди.., возьмешь Движение.
Энди, наездник крохотного роста, средних лет, но уже весь в морщинах, был мастером подготовки рысаков, однако, когда много лет назад ему предоставили возможность участвовать в скачках, все его умение неожиданно испарилось. Энди подсадили на Движение, и гнедой двухлетка тут же принялся раздраженно плясать на месте, пытаясь сбросить седока.
Этти пересела на Счастливчика Линдсея, у которого из-за царапины было забинтовано
Отправляясь на Южное Поле, находящееся рядом с ипподромом, мы свернули направо и проехали шагом мимо других конюшен, расположенных по обе стороны Бэри Роуд. На доске объявлений у Жокей-клуба был вывешен список мест, где сегодня разрешалась тренировка. Мы пересекли шоссе А-11, перекрыв движение тяжелых грузовиков, “дворники” которых нетерпеливо смахивали капли дождя с лобовых стекол, выехали на площадь Святой Марии, обогнули несколько улиц и, следуя течению реки, добрались наконец до Южного Поля. Во всей Англии не было другого такого города, в котором лошадям отводилась бы специальная сеть дорог, закрытая для движения любого вида транспорта.
Кроме нас на Южном Поле сегодня никого не было, и Этти, не теряя времени, распорядилась тут же начать проездку. У обочины дороги, ведущей к ипподрому, стояли, как обычно, две машины. Рядом с машинами виднелись двое мужчин, наблюдавших за нами в бинокли.
– Ни дня не пропустят, – сердито заявила Этти. – Не видать им Архангела как своих ушей.
"Жучки” не опускали биноклей, хотя оставалось неясным, что они надеялись увидеть с расстояния в полмили при такой погоде. Их наняли не букмекеры, а репортеры, которым необходимо было заполнить газетные колонки отчетами о предстоящих скачках. Я подумал, что чем позже они заметят Алессандро, тем лучше.
У молодого Риверы была неплохая посадка и твердая рука. Он прекрасно справлялся с Индиго, хотя это еще ни о чем не говорило – жеребец был стар и покладист.
– Эй, вы, – крикнула ему Этти, повелительно взмахнув хлыстом, – подойдите сюда! – Соскользнув с седла Счастливчика Линдсея, она спросила:
– Как его зовут?
– Алессандро.
– Алесс.., слишком длинно. Индиго остановился рядом с нами.
– Послушайте, Алекс, – сказала она. – Прыгайте вниз и подержите мою лошадь.
Я подумал, что он не выдержит. По его побелевшему от гнева лицу было видно, что никто не имеет права называть его Алексом и никто, ну просто никто не может ему приказывать. И в особенности – женщина.
Он увидел, что я наблюдаю за ним, и мгновенно с его лица исчезло всякое выражение, как будто по нему провели губкой. Одним движением Алессандро освободил сапоги из стремян, перекинул ногу через холку и в следующую секунду очутился на земле. Взяв поводья Счастливчика Линдсея, которые протянула ему Этти, он передал ей Индиго. Она удлинила кожаные ремешки стремян, вскочила в седло и молча погнала на разминку шестерых двухлеток.
Алессандро произнес голосом, похожим на урчание вулкана:
– Я не намерен больше выполнять распоряжения этой женщины.
– Не будьте дураком, – сказал я.
Он поднял лицо
– Не смейте так со мной разговаривать. Со мной никто так не разговаривает.
Кукушонок-Подкидыш терпеливо стоял, прядая ушами и посматривая на чаек, пролетавших над Пустошью.
– Вы находитесь здесь только потому, что сами этого захотели, – сказал я. – Вас никто не приглашал, и, если вы нас покинете, никто не будет плакать. Но пока вы здесь, вам придется выполнять все распоряжения мисс Крэйг и мои тоже, и вы будете это делать без возражений. Вам ясно?
– Мой отец не позволит так со мной обращаться. – Он был вне себя от ярости.
– Ваш отец, – холодно ответил я, – должно быть, счастлив иметь сына, который все время прячется за его спину.
– Вы пожалеете, – с бешенством в голосе пригрозил он.
Я пожал плечами.
– Ваш отец сказал, что я должен дать вам на скачки хороших лошадей. Он почему-то забыл упомянуть, что мне придется к тому же молиться на капризного оловянного божка.
– Я скажу ему...
– Говорите все, что угодно. Но чем больше вы будете жаловаться, тем хуже я буду о вас думать.
– Мне все равно, что вы обо мне думаете.
– Лжец, – решительно заявил я. Алессандро уставился на меня, поджав губы, потом резко отвернулся, отвел Счастливчика Линдсея на десять шагов в сторону и остановился, наблюдая, как Этти тренирует молодняк, прогоняя его переменным аллюром. Каждая линия хрупкого тела Алессандро говорила об оскорбленном величии и пламенном негодовании, и мне пришло в голову, что отец его действительно может решить, что я слишком много себе позволяю. А если так, что он может сделать?
Решив не думать о неприятном, я стал наблюдать за двухлетками, мысленно прикидывая их резвостные показатели и скоростную выносливость. Как бы ни иронизировали знатоки по поводу того, что я занялся тренингом, я все больше убеждался, что детские навыки вернулись ко мне так же естественно, как при необходимости возвращаются к человеку навыки езды на велосипеде; да и вряд ли одинокий мальчишка, воспитанный и выросший в скаковых конюшнях, мог плохо усвоить уроки, которые преподавали ему все: от конюхов и мастеров-наездников до тренера. Лошади да старинная мебель в доме были единственными моими друзьями, и я считал, что уж если мне удалось пробиться в люди, имея дело с мертвым деревом, то и работая с горой живых мускулов, я тоже смогу добиться успеха. “Но лишь тогда, когда удастся избавиться от Алессандро”, – напомнил я себе.
Этти вернулась после проездки и вновь поменяла лошадей.
– Подсадите меня, – сказала она Алессандро бодрым голосом, так как Счастливчик Линдсей, подобно многим молодым чистокровкам, начинал нервничать, когда наездник долго садился в седло.
На какое-то мгновение я решил, что сейчас все раскроется. Алессандро вытянулся во весь рост, возвысившись над Этти на два дюйма, и бросил на нее испепеляющий взгляд. Этти этого не заметила.
– В чем дело? – нетерпеливо сказала она и, приподняв ногу, согнула ее в колене.