Перелом
Шрифт:
На правой щеке парня остался размазанный след поцелуя от губной помады.
– Соглашайся, дешевле не найдешь, – сделав пару затяжек косяка, выпустив дым, подколол приятеля Степан.
– Парни, а как на счет всех четверых за пятьсот рублей, у всех отсосет! – с улыбкой заявил Владимир.
– Я согласна, мальчики, – растянув улыбку на лице она.
– Но, к сожалению, у нас нет не копейки, так, что давай прощай, крошка! – ответил за всех Владимир и все хором засмеялись.
– Да, ну вас, – махнула рукой девица и развернувшись ушла.
Смех стих. Улица во дворе была тиха. Лишь только слегка подул ветерок, Владимир сделал еще пару затяжки, и бросил окурок от косячка, наступив на него подошвой кроссовка,
– Ну, че пацаны по домам? – предложил он.
– А, что есть другое предложение, – поинтересовался Семен.
– Денег нет, все упирается в них, влез в дискуссию Александр.
– Ну, тогда по домам, – закончил диалог Степан.
Владимир пожал всем руки на прощание. Ребята ушли, а он обошел дом вокруг, подошел к пожарной лестнице, подтянулся и начал подниматься на крышу. Залез на рубероидную крышу, разделся догола и лег. Ему нравилось вот так лежать на мягком рубероиде, нагретом весенним солнцем, и чувствовать легкий ветерок, обдающий его тело и особенно пах. Он ощущал невероятную силу, каждый раз, когда лежал ночами под звездами, в то время как внизу, в пяти лестничных пролетах от него, кипел гигантский город со всеми его машинами, домами, людьми. Владимир принялся заниматься онанизмом. В это время он вообще ни о чем не думал, а все самые сексуальные фантазии он оставлял для дома. Но, а здесь был только голый он и дыхание звезд.
На следующее утро он сидел за столом на кухне и ел яичницу с ржаным хлебом. Кухня была очень маленькой, в левом углу находилась плита, на которой его мать жарила оладьи, рядом располагалась раковина, стены были выложены восьмиугольной мозаикой, на полу был серый линолеум, холодильник находился справа от стола. Окошко в правой части кухни было открыто настежь. Его сотовый завибрировал. Владимир открыл на экране сообщение от Семена. Приятель писал: «Приходи ко мне во двор, у меня для тебя сюрприз».
Он написал в ответ: «Что у тебя, говори не томи». Нажал на клавишу отправить. Через несколько секунд пришел ответ на телефон: «Нет, это сюрприз».
– Устройся этим летом на работу, – выкладывая в тарелку жареные, картофельные оладьи, сказала мать.
– Да-да, мам, отличная мысль, – запивая молоком кусочек хлеба, ответил сын.
– Послушай меня, – настаивала мама, – найди себе работу. Если за это лето у тебя ничего не получится, пойдешь помогать мне в гостинице.
– Мам, чего ты так беспокоишься? Я что прошу у тебя денег? – допив молоко, осведомился он.
– Нет, я беспокоюсь не из-за денег. Я хочу, чтобы в тебе появилось ответственность. Я не хочу, чтобы ты все время шлялся по улицам! – резко сообщила она.
– Я знаю мама, – в ответ кинул он фразу.
– На, держи, ешь оладьи, – поставила тарелку на стол мать.
– Мам, я сейчас не очень хочу кушать.
Владимир встал и направился в коридор, обул кроссовки.
– Ты куда? – вышла следом мать.
– Да, так погулять.
Он чмокнул мать в щеку, и хлопнув входную дверь, побежал прочь.
Ане совсем не хотелось идти на занятия. Сегодня в их театральном училище решалась судьба курсового спектакля. Кто и кого будет играть в музыкальной феерии, написанной куратором их группы Сергей Сергеичем на сонеты Шекспира. Творчество Вильяма Аня обожала. Особенно сонеты. Знала многие наизусть. Особенно ей нравился 121 сонет в переводе Маршака.
«Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть./Напраслина страшнее обличенья». Как красиво! Вообще-то и тот сонет, она не помнила его номер, про «ее глаза на звезды не похожи…» тоже ничего. Вот только ей не светила никакая более-менее значительная роль в курсаче. Любимицей у Серг Сергыча она не была никогда. Особых талантов он у Ани так и не открыл. А просто так пресмыкаться перед его режиссерским гением девушке не хотелось. Поэтому
Если бы не мама, которую не хотелось огорчать, она бы с радостью провалялась в постели до самого вечера. Смотрела бы всякую ерундень по телеку, грызла бы орешки, которые постоянно ей подсовывает мама. Полезно и вкусно. А потом навалилась бы долгожданная темень ночи. И тогда законно можно никуда не ходить, а просто уставиться в ночное небо, в тот его участок, где понатыкано так много звезд, и мечтать. Ей только это давалось лучше всего. И мечтала она не об эфемерных каких-то вещах, а вполне о земных. Как она, Аня, ставит на сцене их городского театра свой собственный спектакль. И играют в нем не бездарные прихлебатели Серг Сергыча, а талантливые ребята. Такие, как Оленька и Коленька. Их вечно «забывают» и «задвигают», когда идет распределение ролей. А они молчат и ничего не говорят. И ее, Анну, уговаривают не лезть со своей критикой. Надо «досидеть» до диплома. А потом «война план покажет». Правда, непонятно на что они надеются, если их никто из театральных режиссеров в спектакле не увидит и «не купит». Да это им, наверное, по барабану. Им же повезло встретиться и влюбиться друг в друга еще на вступительных экзаменах. А теперь, когда до выпускных осталось всего полгода, им вообще на все плевать. Вот только Ане не безразлично, что будет дальше. Неужели она не сможет стать режиссером и ставить свои собственные спектакли? Не удастся поступить в столичный вуз… Да и ее любимые сонеты… Ей не все равно, как будет звучать Шекспир со сцены в исполнении равнодушной красавицы Светки и тупой сексуально озабоченной поиском очередного мужика Инки.
– Аня, вставай! Оладушки поспели! Иди умываться, – крикнула из кухни мама.
И Аня нехотя поплелась в их совмещенный санузел. Очередной несчастливый день начинался.
В Москве в огромном олимпийском зале проходили соревнования кандидатов в мастера спорта по боксу. На огромных трибунах со всех четырех сторон собралось множество болельщиков. На первом ряду по центру сидели члены жюри. Двое гладковыбритых мужчин, в строгих костюмах. На ринг вышел судья. Мужчина лет сорока пяти в черных брюках и белоснежной рубахе. Его торжественный вид подчеркивала и черная затянутая крепко, немного сжимавшая горло бабочка.
В правой руке он держал микрофон, провод от которого волочился за ним следом. Мужчина прошел на середину ринга, и как будто выставил на показ свои сорок третьего размера замшевые туфли с тупыми носами. Над ним с двух сторон зависли две профессиональные видеокамеры.
– Добрый вечер, дамы и господа! – в микрофон произнёс судья так четко, словно телевизионный диктор. – В правом углу ринга в черных шортах Иван Сазонов, – судья немного замешкался и добавил, – по прозвищу Белый медведь!
Иван Сазонов был здоровым мордоворотом, и казалось, кулаком мог бы сдвинуть танк с места. Он был лысый, накаченный как будто сутками не вылезал из спортзала. Его скулы были напряжены, придавая лицу каменное выражение. После того как судья произнес его имя, Иван поднял руку вверх, и запрыгал на ринге. Фанаты и болельщики дружно начали кричать.
– Завали этого нигера! Россия вперед! Порви его, как тузик грелку! – с трибун кричали болельщики хором. Остального Иван не мог разобрать.
– В левом углу ринга Джордж Вашингтон, по прозвищу Черная пантера, – все тем же четким голосом сообщил судья.
Джордж снял с себя красный балахон, и мужчина сзади него схватил этот балахон. Джордж был похож на огромного слона, он был чернокожим, с накаченным телом, под два метра ростом, на голову выше Ивана. Он напряг лицо и взглянул на своего соперника, его глаза как две мертвые льдинки сверлили взглядом Ивана. Как только Джорджа объявили, он поднял левую руку вверх.