Перемирие

Баимбетова Лилия

— Они живут, как горсты? Кочуют табором? — вставил Оттис.

— Н-нет. Они, вообще-то, все вместе не живут, перемещаются по двое, по трое, как и мы. У нас говорят — отряд, но в отряде может быть сто человек, бывает и больше, и вместе они никогда не собираются. Мы всегда действуем тройками или пятерками, и Вороны тоже. Они постоянно в действии, понимаешь? Они нападают на торговые караваны и на хутора, они угоняют скот и сжигают дома. Но иначе им нечего было бы есть. Они живут грабежом, сами ничего не производят, а оружие и все остальное меняют у истереев на скот или на украденные товары…

— Я слышал, они угоняют женщин, — сказал Оттис.

Я посмотрела на него. Его круглое мальчишеское лицо выражало живейший интерес. Девушка, сидевшая за ним, тоже прислушивалась к нашему разговору, хоть и не поворачивалась

в нашу сторону.

— Да, — сказала я, — молодых, сильных девушек, способных родить. Ходят слухи, что среди Воронов нет женщин.

— Это правда? — спросил изумленный тонкий голос.

Худенькая девушка с покрасневшим носом смотрела на меня. И Оттис тоже удивлялся.

— Вряд ли, — сказала я, — мне кажется, так не бывает. Хотя они, вообще, странная раса.

— Они похожи на людей, — пробормотал Оттис, несомненно, вспоминая в тот момент нильфов, которые на людей уж точно не были похожи. Я с усмешкой подумала об этом, и вдруг в памяти моей всплыли слова дарсая. "Они похожи на вас, как никто из нелюдей", — так сказал он, и я вспомнила это, и мне на секунду стало страшно.

— Да, — согласилась я, — на людей они похожи. Но только внешне, Оттис.

Резкий порыв ветра заставил меня замолчать, он был настолько силен, что я задохнулась. Я отвернулась от ветра, вытирая выступившие слезы. Разговор прервался.

Вокруг нас было все то же мрачное ущелье. На телеге впереди нас сидела Инга в зеленой шубке и зеленом блестящем платке, и дети ее сидели там же. Изредка до нас доносились детские голоса и тихий голос Инги, напевавшей какую-то песенку.

— А Охотники? — спросил вдруг Оттис, заглядывая мне в лицо.

— В каком смысле? — вяло спросила я.

— Как они живут?

— Ну, — сказала я, поддевая мелкие камушки носком сапога, — до шестнадцати лет дети живут в детских казармах. Учатся владеть оружием, ездить верхом, ну, и все такое. Когда Охотнику исполняется шестнадцать, ему присваивается звание мерда, низшее звание рядового. В сущности, весь наш жизненный уклад скопирован у Воронов — много-много веков назад. Все то же самое. Как у нас мердом становятся в шестнадцать лет, так и у Воронов звание харадая присваивается в шестнадцать. И у нас, и у них есть три звания рядового: у нас — мерд, адрай, торренс, у Воронов — харадай, харад, хард. Единственное — это то, что у Воронов присвоение любого звания четко привязано к возрасту. У нас не так. Ну, еще у них три звания офицера (ирис, хонг, веклинг), а у нас только одно — кейст, но они и живут гораздо дольше людей. В три — в четыре раза дольше. Но если у Воронов очередное звание связано с возрастанием уровня духа, то у нас не только с этим. Что такое Охотники, что делает человека Охотником — способность ощущать приближение Воронов, способность читать их намерения. Детей с такой способностью рождается немного, Оттис, — я посмотрела на него, потерявшего так младшего брата, я, дитя, отобранное некогда у родных и превращенное в Охотника, — поэтому любого такого ребенка, которого обнаружили, забирают обязательно. Граница нуждается в защите, Оттис, хотя Вороны — далеко не нильфы, они никогда по-настоящему не угрожали безопасности человечества…. С годами эта способность чувствовать Воронов совершенствуется, совершенствуется и дар предвидения. Так и случается, что Охотники, люди, рожденные людьми, идут по тому же пути, что и Вороны, по пути духа, как его Вороны называют. Я не знаю, как это происходит у Воронов, Оттис, но у нас, когда твой дар предвидения возрастает настолько, что ты можешь предсказывать передвижения Воронов на достаточно большой территории, ты становишься тцалем, стратегом, призванным определять стратегию передвижений одного какого-то отряда. С возрастом эта способность растет — растет и охват времени и пространства. Так этот дар — дар предвидения приводит нас туда, куда идут Вороны, в совершенно иные, странные миры, где нет материи, а есть только дух. Те из Охотников, кто может уходить в те миры, становятся хэррингами, провидцами. У Воронов визиты в те миры начинаются раньше, еще в возрасте стратега, но у них тоже есть провидцы, они называются сонгами. Так Вороны приходят к тому, с чего начинаем мы. Мы сначала учимся предсказывать будущее, а они — уходить в миры духа. Совершенствуясь в своем знании, мы ступаем на пути духа и приходим в те миры. Вороны же, совершенствуя свой дух, со временем обретают

дар предвидения. Провидцы, что наши, что вороньи, в схватках не участвуют. Советы провидцев контролируют стратегов. И только, в сущности…

— Все это так странно и удивительно, — тонким голосом сказала девушка, — Вы живете как в сказке, госпожа моя.

— А вы? — сказала я, — За всю свою жизнь я не видела столько деревьев, когда я приехала сюда, мне казалось, что я попала в сказочную страну. Да и сейчас кажется.

— На юге не растут деревья? — спросила она с детским любопытством.

— Растут, но мало, — сказала я, — По берегам рек растут и иногда просто так, но редко. На юге — степи. Ты знаешь, что такое степь?

— Ну… — сказала девушка.

— Это ровное такое пространство и трава. Знаешь, до самого горизонта.

— Одна трава? — смешно ужаснулась она.

Мы еще немного поговорили и посмеялись, потом проснулась маленькая русоволосая девочка в красной вязаной шапочке, спавшая на мешках, и расплакалась, громко требуя то ли игрушку, то ли еще что-то. Худенькая девушка оказалась ее сестрой. Она взяла девочку на руки и стала что-то говорить ей, одергивая на ней задравшееся платьице и застегивая шубку. Оттис, наклонившись, что-то спросил у возницы, тронув того за плечо. Замедлив шаг, я отстала от телеги и заоглядывалась вокруг.

За нами ехали еще телеги и трое всадников. Они переговаривались, наклоняясь друг к другу. Остановившись, я дождалась, когда со мной поравняется телега, на которой лежал дарсай. Две толстые вялые лошадки тащили эту телегу, возница так и не появился. Я пошла рядом — неспешным шагом.

Дарсай лежал все так же, примостившись с краю, на боку, положив черноволосую голову на согнутую руку. Рядом с ним лежал меч в черных ножнах. Дарсай равнодушными сонными глазами смотрел прямо перед собой. Увидев меня, он улыбнулся — почти одними губами, но позы не переменил и заговаривать со мной явно не собирался. Похоже было, что он засыпает. Быстрым и осторожным движением я дотронулась до его лба (кожа была чуть теплой) и отдернула руку.

Скоро глаза его закрылись. Я шла рядом с медленно едущей телегой, поддевая носком сапога мелкие камешки и слушая стук, с которым они, падая, ударялись о каменную поверхность дороги. Мне было грустно — как почти всегда бывало рядом с ним (как хорошо я понимала ту странную печаль, с которой веклинг всегда говорил о нем!). Он спал, короткая черная прядка прилипла сбоку ко лбу, губы были приоткрыты. Лицо его, темное, худое, стало спокойным и равнодушным, как всегда выглядит лицо спящего. Я шла, изредка бросая на него взгляды, и почти ни о чем не думала. Только о нем. О нем одном.

Откуда она бралась, эта странная печаль, которую я слышала и в голосе старшего веклинга — как эхо? Что было ее причиной? Его старость. С точки зрения обычного человека он был не так уж и стар, что такое сто девяносто лет, если в среднем Вороны живут до трехсот, а то и дольше. Но… это будет не жизнь. Не та жизнь, которую знаю я или старший веклинг; рядом с дарсаем, что я, что веклинг семидесяти лет от роду — все едино. Он мог пережить меня лет на сто, но… скоро, очень скоро он покинет меня. Скоро этот мир станет ему безразличен. Скоро я стану ему безразлична. Очень скоро я потеряю его.

"И может, это случиться скорее, чем ты думаешь. Сколько еще продлиться Перемирие? — думала я, — Вечно оно не может длиться, и как я поступлю тогда? Что я буду делать, когда все вернется на круги своя и мы с ним окажемся на разных берегах Черной речки? Как объяснить кому-то, что я полюбила Ворона, просто полюбила — своего изначального врага? И как с этим жить?"

И вдруг меня как обожгло. Взгляд мой обежал ущелье — все было то же самое, те же красновато-коричневые скалы, те же маленькие колючие кусты, те же крестьянские телеги, те же хмурые люди. То же самое белесое небо в щели между скал. Оно холодило меня, гасило огонь, горевший во мне, — холодная бездна над моей головой. Но я задыхалась от волнения, внезапно обнаружив истину, которая все это время находилась у меня перед глазами. "Вот ради чего заключалось Перемирие! — думала я, смотря вокруг уже совершенно другими глазами (теперь я видела другую, скрытую сторону свершаемых событий), — Ради их поездки на Север, ради пророчества Занда! Значит, это не частая экспедиция. Она затевалась не только с разрешения Совета сонгов, но и при его непосредственном участии. Впрочем…"